Е.П.Б. Краткое жизнеописание Елены Петровны Блаватской (1831-1891)

                Оглавление романа         1     2     3     4     5         Предыдущие мозаики         Следующие мозаики

Вместо введения
Видение I. Вопросы Ученические
Мозаики. Домашние
Осколок I. Саратов, 1840. Комната-музей губернаторской дачи
Осколок II. Саратов, 1842. Комната-музей губернаторской дачи
Осколок III. Саратов, 1842. Песчаная коса неподалеку от губернаторской дачи
Осколок IV. Саратов, 1843. Подвальные помещения губернаторской дачи
Осколок V. Саратов, 1843. Луга вблизи города
Осколок VI. Саратов, 1843. Полуразрушенный парк губернаторской дачи
Осколок VII. Саратов, осень 1843. Гостиная губернаторской дачи
Осколок VIII. Саратов, 1845. Библиотека Елены Павловны Долгорукой
Осколок IX. Саратов, 1845. Библиотека Елены Павловны Долгорукой
Осколок X. Тифлис, 1847. Особняк Сумбатова, зима
Осколок XI. Тифлис, 1848. Особняк Сумбатова, весна
Осколок XII. Тифлис, 1848. Развалины аванпоста за окраиной города, зима
Осколок XIII. Тифлис, 1848. Дорога из Эривани в Тифлис, ранняя осень
Осколок XIV. Тифлис, 1848. Беседка в саду усадьбы Александра Чавчавадзе, весна
Осколок XV. Поти, 1848. Остановка по пути в Одессу

 

Своими достижениями я обязан... тысячам вещей и людей вокруг меня, послужившим мне материалом... мне оставалось лишь подбирать его, снимать урожай там, где сеяли за меня другие... У моих трудов коллективный автор, и только по воле случая они подписаны именем Гёте.

Гёте

 

Появление данного романа опирается на труд многих людей, среди которых (в хронологическом порядке) особенно можно выделить:

— Sergiy Ledovskyh — разъяснения вопросов Дхармы, помощь в работе с ссылками буддийской тематики;

— Вадим Волков (Nordi.midgard@mail.ru) — консультационная помощь в вопросах теологии раннего христианства, ссылки на греческие, латинские тексты и их переводы;

— Татьяна Исупова — сканирование и распознавание сотен страниц печатной информации, консультации по вопросам музыкальной терминологии;

— так называемый «автор» — физически трудившийся над переводом до него сформированных образов в буквенный текст — Сергей Разумов;

— Елена Конева — редактирование текста;

— Геннадий Лежнев — художественное оформление романа;

— Евгения Фирманюк — дизайн обложки, помощь с идеями и некоторыми эскизами иллюстраций.

Ким Киуру 

 

Satyan Nasti Paro Dharmah[1].

 

Вместо введения

Было тихо.

Цикады уже смолкли, и через открытые окна в комнату входила тишина ночи. Едва заметно колыхалась исполненная лунного света занавеска, да чуть слышно шелестел листьями баньян.

Грузная пожилая женщина неподвижно сидела в кресле. Казалось, она задремала: настолько спокойным было ее лицо... Размеренное дыхание отражалось лишь в едва заметных движениях ее век, в подрагивании ресниц.

Наблюдая за ней, можно было уже склониться к мысли, что она спит, когда глаза ее вдруг распахивались. Она брала со стола ручку и решительно начинала писать в раскрытой тетради; лицо ее все так же оставалось безучастным... Но глаза... Они возжигались от каждого слова, от каждой буквы, от каждого знака, которые прорывались через занавесь ее сознания. Временами взгляд женщины казался раскаленной иглой, способной пригвоздить к самой основе материи, но через мгновение он обращался светом лампы, которая сжигает лишь залитое в нее масло. И лучи этого пламени летели, освещая мир для праведных и неправедных, человечных и бесчеловечных... Лампа светила, потому что лишь так могла быть собой.

Взгляд женщины изменялся и горел подобно пламени, и, подобно пламени, он возжигал. Люди, соприкоснувшиеся с ним, уже не могли безразлично пройти мимо, они ощущали потребность что-то совершить. Прежнее состояние казалось им сонным забвением — теперь же, и только теперь, они жили. Они понимали вдруг, что способны; понимали, что смогут, и стремились действовать. И в чем бы это действие ни выражалось, люди его совершали: почтительно склоняли голову, внимали ее словам, подходили ближе... отходили дальше, морщились в пренебрежении или бросались прочь, дабы, успокоившись в привычной атмосфере, выковырять свое имя на сжатом в кулаке булыжнике. Однако каким бы ни было дремавшее в их умах действие, к жизни пробуждала его именно она.

Е.П.Б.

Елена Петровна Блаватская.

Видение I. Вопросы Ученические

 

Подобно белому свету Небес, религия распалась на множество разноцветных фрагментов, преломившись в призмах человеческого восприятия.

Джон Генри Бэрроуз,

председатель Первого Парламента Религий[2]. 1893.

Мозаики. Домашние

 

Каждый атом материи может обладать элементами сознания и эволюционировать по направлению к высшим уровням подобно земным биологическим формам... Физики, склонные считать материю безжизненной и механистичной, находятся на ложном пути. Похоже, что на самом тонком своем уровне материя ведет себя скорее как нечто биологическое и живое. В основе явлений, которые мы обычно наблюдаем, и даже тех, что изучают в физике, могут лежать жизнь и разум... Вся материя, похоже, обладает таинственной целостностью, или единством, которое ученые не могут объяснить, но о котором часто говорится в разных восточных религиях.

Брайан Джозефсон[3],

профессор физики, лауреат Нобелевской премии. 1983.

Осколок I. Саратов, 1840. Комната-музей губернаторской дачи

Неторопливо проплывали по комнате волны сквозняка.

Мягкий свет уютом проливался из высоких, закругленных кверху окон.

Детский пальчик трепетно скользил по строчкам книги, время от времени проваливаясь сквозь них в безграничные просторы Антарктики. У ног девочки почти различимо плескались замерзлые волны да сухо терлись друг о друга потрескавшиеся льдины...

Helen!!! — возглас гувернантки пронесся по комнате подобно крику лопнувшей струны. — Почему вы?!.. Немедленно слезайте с чучела и сядьте, как подобает юной леди!

Словно бумажный фонарь над свечкой, вспыхнуло видение Антарктики... отгорело, оставив едва различимые полоски серого пепла... И полоски поплыли над полом, уносимые сквозняком.

Helen!!! Немедленно слезайте!!

— Но почему, мисс Джефрис? — поджала губы девочка. — Мне здесь очень удобно.

— И что вы прикажете делать? Отменить правила хорошего тона, дабы не искушать вас?

— Мисс Джефрис...

— Прекратите перечить, юная леди!!! Слезайте с чучела и садитесь на стул!

— Но книга...

— Она не станет менее интересной!

...Тяжело дыша, Елена посмотрела вслед гувернантке, а потом прикоснулась руками к ножке стула. Дерево было задумчиво... в нем сохранилось могучее поскрипывание и едва слышное журчание соков. Но все впитанное им во время жизни имело мало общего со сказкой о морском котике, который сквозь сотни преград спешил к непознанному... Девочка нахмурилась, встала на ноги и решительно направилась к дверям комнаты, с грохотом закрыла их и повернула ключ. И, вновь забравшись на чучело, трепетно раскрыла книгу.

...И, со вздохом выскальзывая из тела, она впитывала в себя воспоминания о море, хранящиеся в каждом волоске тюленьей шубки, и мечты о море, поющие из каждой прочитанной ею строчки... И там, где сливались эти сверкающие, спиралями восходящие потоки, орлом парило ее сознание... А далеко внизу ее тело все так же водило пальчиком по строчкам, удобно примостившись на чучеле белоснежного тюленя.

Осколок II. Саратов, 1842. Комната-музей губернаторской дачи

...— И вдруг он каждой клеточкой своего тела почувствовал, как нечто огромное стремительно приближается к нему снизу, из темной глубины... На мгновение оцепенев, он бросился к подводной части айсберга и втиснулся в расщелину, понимая, что выпрыгнуть из воды уже не успеет. И тут же громадная тень пронеслась мимо; словно пробирающий до костей ветер, овеяли его вихри, порожденные в мерзлой воде стремительностью касатки. Изо всех сил сражаясь с удушьем и паникой, котик бросился вверх, наискось от той стороны, куда унеслась его смерть. Каким-то чутьем он понимал, что эта огромная рыба не сможет развернуться быстро, в то время как сам он вертко проскальзывал между пластами водяных завихрений. Пар вырвался у него из ноздрей, когда его перепуганная мордашка показалась над водой... Котик сделал короткий вдох и... чуть не лишился чувств!

— Ааааах... — как один охнули дети, сидящие полукругом, и даже взрослые, укрывшиеся в тени около стен, невольно почувствовали волнение.

— Вторая касатка с быстротою крейсера приближалась к нему, и воду с плотным, почти осязаемым шорохом резал ее гигантский плавник. Вся жизнь в мгновение ока промелькнула перед глазами котика, и горестный крик уже был готов вырваться из его рта. Но в ту же секунду не испытанная доселе решимость ударила в его сердце, словно в набат: «Нет! Не сдамся!!!» Изогнувшись всем телом, он вошел в воду, словно кинжал — в ножны, и с силой рванулся вниз. Отчаянным рывком увернулся он от оскаленной пасти и, как жир по сковородке, соскользнул по телу касатки. Подобно осеннему листу, закружило его в вихрях, которые оставил за собой огромный хвост, но, ведомый все тем же чувством решимости, котик снова устремился к поверхности. Выскочил на ближайшую льдину и, извиваясь червяком, в считанные секунды добрался до ее середины. Касатки не стали возвращаться. Невдалеке ворвались они в мирно плещущуюся стаю его собратьев, много менее осторожных... В ту ночь немало горестных плачей возносилось со льдин к звездам — колким и безучастным...

Елена стояла перед чучелом черного как смоль котика и мягко, очень осторожно гладила его по шубке, а дети все так же сидели на полу, не в силах отвести от нее глаз или даже перевести дыхание...

— Мадам, — тихо обратилась к Елене Павловне Фадеевой Антония, одна из гувернанток, — ваша дочь оставила на этой земле много больше, чем просто детей... Лёлечке она подарила сверкание своего таланта. Мне думается, Helen станет видной писательницей.

— А я не уверена в этом, моя дорогая, — тихо ответила Елена Павловна, сидящая в одном из кресел пустой уже комнаты.

Перед ее глазами по-прежнему неспешно плескалась мерзлая вода, и котики горестно оплакивали своих близких.

— Я в этом совсем не уверена...

— Лёля! Лёля! маленькая сестричка нашла Елену на чердаке особняка. — Какую чудесную историю ты придумала! Неужели так могло быть?.. Ой... а ты вся... в голубях.

— Я укладываю их спать, Вера. Они беспокойные сегодня, а завтра им нужно рано подняться.

— Но... как у тебя получается?..

Вера в изумлении смотрела на десятки птиц, которые вповалку спали на коленях сестры, в то время как другие, все еще не заснувшие, толпились вокруг. Елена взяла одну из них в руки, что-то прошептала птице — и та нахохлилась в ее руках, обмякла.

— В «Премудрости Соломона» была история об этом[4]. У меня и в мыслях не было сомневаться, так что и удивляться теперь не от чего.

— Ух ты!.. — Вера подобралась поближе и с восхищением погладила спящих птиц. — Ты нашла их секрет... ты открыла их тайну... и теперь они будут служить тебе днем и ночью...

Резкий взгляд сестры оборвал ее на полуслове:

— Разве у нас мало слуг?

Вера насупилась, а Елена продолжила:

— Помнишь, почему я запретила тебе собирать для бабушкиной коллекции «сфинксов»? Помнишь еще бабочек с черепами на спинках?

Вера едва заметно кивнула, чувствуя, что краснеет: сестра сильно рассердилась на нее.

— Так почему я запретила их ловить?

— Ты сказала, что черепа на их крыльях — это память о каком-то герое, который однажды погиб, спасая других.

— И?..

— И ты сказала, что, не умея поступать так же, нельзя покушаться на память о сумевших.

— Природа создала голубей, чтоб напоминать людям о свободе. Нет большей свободы, чем у птиц... Как же ты можешь желать их рабства?..

Маленькая Вера начала всхлипывать, но Елена была непреклонна:

— Каждым цветком, каждой травинкой природа говорит людям о добре, но люди не слышат этих слов. Лишь редко, очень редко кто-то присядет на холме, осмотрит луга и подумает: «До чего же покойно...» Но вырви цветы, обескровь луга, и что подумает этот же человек? Не содрогнется ли он от мысли, как страшно вокруг. Все созданное поставлено природой на свои места... И не нам стремиться это изменить.

Осколок III. Саратов, 1842. Песчаная коса неподалеку от губернаторской дачи

Изумрудные лучи покачивались вверху ленивым веером — там, где свет полуденного солнца преломлялся прохладою волн. Лучи чарующе колыхались, собирались с одной стороны, плавно раскрывались в другую, поглаживали рябь песка на дне многочисленными бликами. Морские воды были исполнены лености и спокойствия. Созерцающими свои грезы сомнамбулами покачивались придонные водоросли. Мирно дремал на песке огромный скат. Сплюснутыми пузырями замерло несколько медуз. И лишь стайка мелких рыбешек юрко сновала между ветвями кораллового рифа.

Но вдруг все это царство безмятежности покрыла огромная тень. Словно порыв ледяного ветра, единым прикосновением срывающий с одуванчиков их одеяние, тень сорвала с рифа леность и беззаботность, оставив лишь страх... смятение. Спешно зарылся в песок скат, медузы бесследно растворились в воде, и даже юркие рыбешки вжались в корни коралловых деревьев: самый огромный и ужасный хищник проплывал вверху. Его приоткрытая пасть была подобна расселине в скале, тело — вулканическим уступам; от одного движения его плавников водоросли прижимались ко дну спутанными прядями. Все живое стремилось спрятаться, укрыться, схорониться кто куда мог от взгляда, который обращал кровь в кристаллы бордового инея.

Но замер монстр...

Остановилась пляска солнечного веера над ним.

Танцы бликов растаяли в желтизне песка.

Огромное полено непонятно откуда возникло перед монстром и обрисовало на его морде существенных размеров зубы. Хищник быстро оценил выгоду и попытался укусить это полено, все шире раскрывая пасть.

— Смотри, какой решительный, — рассмеялась маленькая девочка и тоненькой веточкой дорисовала ящеру гребень на плоском хвосте.

Последним усилием динозавр угрожающе оскалился, но краски покидали его тело, оно становилось плоским и блеклым. Померкли водоросли — из гигантских канатовидных лиан они обернулись пучками травинок, воткнутыми в песок. На месте подводных скал оказались кучки камешков-голышей, а место коралловых рифов заняли осколки раковин и древесных щепок.

Сидевшие полукругом дети украдкой переглядывались, некоторые в нерешительности терли глаза. Никто не мог понять, как были возможны подобные метаморфозы, когда из бирюзовых просторов километровой глубины они, словно в сказке, переносились на дно старого и давно уже высохшего моря. Когда, будучи рыбами, кораллами, водорослями, они за считанные секунды превращались в человеческих существ.

Девочка, сидевшая перед ними, не обращала никакого внимания на преображения, которые происходили в сознании слушателей: она знала, что, стоит подправить на песочной картине некоторые детали, стоит сосредоточить свое внимание на обновленном образе, — и никто не сможет противиться притяжению далекой, но столь живой реальности...

— Нет, Вера, я не придумываю все это! Когда я рассказываю истории, все это проходит перед моими собственными глазами... Я это вижу, а не придумываю. Что ты спрашиваешь?.. Я и сама не знаю, как могу видеть то, чего давно нет, но я вижу это, и вижу крайне отчетливо. Иногда, если я беру в руки какой-то камень, щепку или другой предмет, я могу почувствовать, кто прикасался к нему раньше, где он лежал, какая трава росла вокруг или какие птицы любили сидеть на нем. Если я возьму в руки книжку, то смогу рассказать, какой человек читал ее, понравилась ли ему книга и, даже, о чем он думал в то время. Все, что мы делаем, все, чем живем, словно пыль, оседает на предметы вокруг нас. Большинство людей не может видеть эту пыль, а я могу. Я беру камень или книжку и со всем вниманием начинаю смотреть... И постепенно эта невидимая пыль проступает на предметах, и в ней, одна за другой, разворачиваются картины того, что было.

...Да, Вера, так и есть, и не вздыхай недоверчиво! А то возьму однажды и затяну тебя под покрывало виденья... будешь тогда знать, как сомневаться в старшей сестре...

— А что, Елена, так все и было на самом деле? — голосом своих родителей спросил соседский мальчик, когда очередная история была рассказана. — Может, привираешь?

В глазах девочки мелькнули отражения далеких молний. Медленно и внимательно осмотрела она слушателей. Два мира — этот, в котором дети пребывали сейчас, и тот, в который они погружались во время рассказов Елены, — почему-то казались им взаимоисключающими. Пребывая в родном для себя времени, они не могли поверить в реальность увиденного во времени, давно прошедшем... и наоборот, проникнувшись историей Елены, они переставали осознавать себя сидящими на песке и слушающими простой рассказ. И вот теперь Елена пристально и внимательно изучала их, словно ракушку, которую обнаружила под рукой.

— Все произошло на самом деле. Мы находимся на том же месте, где все случилось. Нас окружают те же камни, о которых я говорила. Вокруг нас — те же ракушки, кости тех же рыб, которые были моими героями. Единственное, что изменилось, — это время. Словно вода смачивает песок, так и время пропитывает мир; и когда оно уходит, мир становится сухим и ломким... но вместе с тем остается собой. Вам не верится, что эти выбеленные солнцем останки могли плавать в огромной толще волн, могли чувствовать и желать, радоваться и огорчаться? О... не будьте столь глупы, чтобы обмануться своим детским: «Не может быть!» Истина не потребует от вас родительского состояния или гувернанток из Парижа... чтобы войти, ей нужна лишь смелость открытого сердца. Так не отгораживайтесь же своим «не может быть», иначе всю жизнь вы будете принимать за прекрасное лишь то, во что легко поверить! Наберитесь мужества сейчас, именно сейчас... и подумайте только — как удивительно! Нет всех этих тысяч столетий! Земля раскрывается, словно цветок, и воздух сгущается медом. Горьким диким медом... морским медом. Волны плещутся вокруг... они уже по коленки вам, по пояс... по грудь... Повсюду вода, она принимает вас в себя, обнимает, обещает поведать сотни, тысячи подводных тайн! Смотрите, какая волна надвигается на нас!!!

Лицо Елены отразило вдруг неподдельный ужас и неподдельную же радость.

— Смотрите, она все ближе и ближе... О! Какая огромная волна! Она нависает над нами, и ничего уже не слышно — лишь ее рев! Она накроет, сомнет, смоет нас!!! Море пришло!!! Море!!! Мы тонем!!!!!

C надсадным криком, полным ужаса и восхищения, она закрыла глаза руками, так сильно прижав ладошки к лицу, что ее пальчики побелели. Закричав вновь, она рухнула на песок, и другие дети, побледневшие, как привидения, закричали тоже, один за другим падая на песок практически без чувств...

Helen! — строго отчитывала ее Елена Павловна Фадеева. — Зачем вы так напугали детей? Некоторые из них до сих пор плачут! Какие же это истории вы рассказывали им? Зачем? Хорошие истории никогда не приносят горя и слез, запомните! Никогда больше так не поступайте! Никогда!!!..

Елена сидела на чердаке дачи и смотрела, как над широкой песчаной косой, некогда бывшей дном моря, садилось солнце. Она думала о человеческом счастье и истине... думала, что многие рады обманываться и именно в такой жизни ищут свое обманное счастье. Думала о том, что подобный самообман все же развеется, как только истина покажется рядом. И тогда, морщась от боли, человек отречется от нее, называя ложью. Но пройдут годы, и в предсмертный час он вспомнит о тех кратких мгновеньях, когда совершал выбор между мужеством и трусостью. И заплачет горько, вдруг осознав, что тот упущенный шанс уже не вернуть!

Никогда!!!..

Лёля! — несмело окликнула ее Вера. — Меня прислали за тобой! Нужно заниматься английским...

— Скажи им, что не нашла меня.

— Я не могу такое сказать, потому что нашла тебя...

— Скажи им, если меня любишь!..

Helen! — волевой голос бабушки разнесся по чердаку получасом позже. — Не смейте учить свою сестру лгать! И приложите все усилия, дабы немедленно отправиться заниматься английским языком и избавить меня от необходимости звать Никодима вам в учителя.

Осколок IV. Саратов, 1843. Подвальные помещения губернаторской дачи

Тишина...

Молчание...

В этом месте даже думать хотелось шепотом. Пыльные лучи дневного света едва слышно терлись о прутья решетки, протискиваясь в подвал из окошка под потолком. И вдруг:

— Шшшуппп!.. — на всю подвальную комнату.

Словно треск ружейного залпа:

— Шшшуппп!..

И как ответный залп:

— Шшшуппп!.. Шшшуппп!..

И тишина...

Молчание.

Едва различимый говор лучей солнца...

Две пылинки плясали в световой колонне, и мелодия танца не давала им опуститься на землю.

Вальс...

Полонез...

Как плавно переливались ритмы... Как призрачно звучали такты... Услышать их можно было, лишь затаив дыхание и остановив все мысли. Танец пылинок завораживал, словно вечность, обретшая форму.

И вдруг опять:

— Шшшуппп!.. — словно свист сабли, разрубающей соломенное чучело.

От этого звука дрожь проносилась от макушки до пят, поднимая в вертикальное положение каждый волосок.

...И снова возрождалась тишина.

Тихие, крадущиеся шаги в этом царстве покоя напоминали грохот селевого потока.

Helen... — шепот на самом пределе человеческого голоса казался оглушительным. — Helen, ты тут?

Тишина...

Лёлечка... Ну отзовись же... пожалуйста.

Молчание.

И вдруг, словно шипение потревоженной кобры:

— Шшшшшшшшшшшшшуппп!..

А через мгновение после этого — залпом из ста тысяч орудий:

— Ппппппаааааа!..

— Что тебе, Вера?

— Ты здесь? С улицы у меня глаза не видят.

— Я здесь. Обходи «башню».

Неуверенной походкой Вера пробралась между грудами хлама и с трудом обнаружила под зарешеченным окном некое подобие башни, которую Елена соорудила из сломанных столов и стульев, и там, за башней, — с захлопнутой книгой в руках — ее саму, смотрящую холодно и вопросительно.

— Тебя ищут...

— Ну и пусть.

— Говорят, тебе надо учиться.

— Я этим и занимаюсь.

Вера насупилась.

— Бабушка послала на поиски человек десять прислуги.

— Пусть только сунутся, — во взгляде Елены проскользнул стальной блеск, словно отброшенный изнутри холодным лезвием.

— Тебя выловят силой.

— С прислугой есть «жандарм»?

— Да, бабушка послала Никодима.

— Ах, вот как, — усмехнулась Елена. — Что ж, тогда и вправду пора.

Она поднялась на ноги и внимательно осмотрела сестру.

— У тебя паутина в волосах, — сказала она чуть изменившимся голосом, — и сажа на щеке. Иди наверх, скажи, что видела меня здесь.

Helen, пойдем вместе...

— Не хочу.

Helen, мне с ними скучно.

— В следующий раз убегай со мной.

— Но ты вечно читаешь свою «Премудрость»...

— Ну и что?

— А то, что и с тобой скучно.

— Вот и славно, — сказала Елена, обошла сестру и твердым шагом направилась к дверям в коридор, где повернула в сторону, противоположную выходу. На секунду замешкалась, но взяла себя в руки и скрылась в глубине «катакомб».

Лёля! — тоскливо позвала Вера, но шаги сестры уже затихали вдали...

— Ну что, Никодим, нашли?

— На-ашли, Елена Пална... Она схоронилась, была в «лабиринте», дак мы едва сами не заплутали... но все ж нашли... а как же...

Исполненная достоинства Елена находилась в этот момент у Никодима под мышкой, лишь красные пятна на лице выдавали ее внутреннее смятение.

— Спасибо, Никодим, можешь поставить мою внучку на пол.

— Я это...

— Конечно, иди...

Протяжно скрипнула дверь. Скрипнула еще раз, щелкнув язычком замка. Елена спокойно положила на стол «Премудрость Соломона», раскрыла, вернула на место выпавшую закладку и вновь закрыла книгу. На кожаной обложке остались отпечатки ее вспотевших ладошек.

Елена Павловна смотрела в окно, размеренно постукивая пальцами по подлокотнику кресла. В бордовых лучах вечернего солнца пыль водила хороводы, но танец был нервным, пылинки метались, словно сражаясь с невидимым врагом.

Helen, помните ли вы, что я сказала в день вашего приезда?

Елена невозмутимо молчала.

— А сказала я вам, моя дражайшая внучка, что прежней свободы, анархии подобной, у вас уже не будет. Помните ли вы, каким был ответ?

Ни единого звука не донеслось от Елены... даже дыхания — и того не было слышно. Девочка сидела неподвижно, подобно статуе, и лишь пятна краски на щеках говорили о борьбе, которая кипела у нее внутри.

— Вы соизволили ответить, что сделаете все возможное, дабы исполнить мои просьбы и поручения. Я, как человек более опытный и более знающий жизнь, уже тогда понимала, к чему может привести отсутствие дисциплины и, что самое главное, самодисциплины. Как мне казалось, по прошествии некоторого времени это поняли и вы. Помнится, вы очень сокрушались о проступке, который был порожден лишь слабой развитостью именно этих, недостающих вам качеств.

Неподвижность статуи дрогнула... Елена моргнула несколько раз и начала заливаться краской до самых корней волос.

— Привыкая поступать определенным образом, человек все более теряет возможность поступать иначе. Привычка проявляется посредством его действий каждый раз, как только складываются пригодные для того обстоятельства. Презирая необходимость отвечать за свои действия, человек, сам того не понимая, а может быть, и не желая, готовит почву для совершения некоего проступка большой тяжести и отвратительности.

Дыхание Елены стало тяжелым, вторая, еще более густая волна краски залила ее лицо. Перед глазами она видела красный отпечаток ладони на побелевшей как мел щеке.

— Когда человек перестает контролировать поведение, привычки, сложенные в прошлом, обретают над ним полную власть. Поэтому, если некто решает жить в неподчинении правилам или устоям родительского дома, он выявит неподчинение и нравственным нормам общества, в которое когда-то войдет. Helen, я хочу, чтоб вы осознали возможную глубину последствий вашего сумбурного поведения... Будьте любезны подумать об этом хотя бы полчаса, после чего вы будете вольны покинуть эту комнату.

Елена Павловна поднялась с кресла.

— Я попрошу, чтобы вас не беспокоили, — добавила она, выходя.

Елена сидела без движения, удушливые волны стыда раз за разом накатывались на нее.

«Благородный человек никогда не отказывается исправлять ошибку, совершенную им в отношении слуги... — проносились в голове бабушкины слова. — Тем более той, которая преданным служением обрела полное доверие своих господ».

Как она могла?

Как это получилось?

Все произошло так... быстро.

Словно взгляд на солнце: раз! — и лишь темнота перед глазами...

Через полчаса няня Елены, переживающая за нее, как за саму себя, постучалась в комнату, и девочка, все такая же красная от стыда, бросилась к ней в ноги и вновь поцеловала руку, заново и заново прося о прощении. Ей казалось невероятным, что всего полгода назад она в ярости закатила оплеуху этой прекрасной женщине, а потом некоторое время не хотела извиняться за свой поступок.

Осколок V. Саратов, 1843. Луга вблизи города

Жизнь...

Жизнь...

Жизнь...

Все вокруг Жизнь.

В одном человеке Ее не больше, чем в другом человеке.

В одном животном Ее не больше, чем в другом животном.

В человеке или животном Жизни не больше, чем в цветке или камне.

В цветке или камне Ее не больше, чем в пригоршне пыли.

Жизнь неизменна, отличаются лишь формы, которые Она наполняет. Словно фокусник, извлекающий всякую всячину из черного, бархатом покрытого ларца, она наполняет каждый уголок Вселенной разнообразием форм бытия.

Бежит сок по древесным венам, неустанно взращивает клетки, через которые проходит, и каждой дает силы, чтобы измениться, и знание, во что изменяться. Сок делает ствол твердым, а плоды — нежными; сок направляет рост корней вниз, а кроны — вверх; сок придает форму маленьким листочкам и огромным ветвям. Так и Жизнь наполняет собою даже мельчайшую частичку материи, оживляет ее, постоянно преображает с помощью миллиардов прикосновений, стремительность которых зачастую угадывается лишь по масштабу конечного результата. От невесомого космического тумана материя переходит к песчинке, от песчинки — к камню, от камня — к лишайнику, от лишайника — к цветку, от цветка — к улитке, от улитки — к мышке, от мышки — к гималайскому тигру, от тигра — к огромному слону, и так далее... далее... далее. Ни на мгновение не отделяясь от преображений, формируя и направляя их, Жизнь все более и более полно отражается в материи своей сутью, которая есть Сознание, и лишь в полноте отражения может быть обнаружено отличие одной формы от другой.

Вот цветок...

Полевой василек.

Едва заметно подрагивает от прикосновения ветра.

Он полон Жизни.

В него не вместится больше ни капли.

Что добавить к нему?

Что отнять?

Чем исправить Совершенство?..

Вот травинка...

Луговая былинка.

Изогнулась бирюзовой дугой.

Не добавить в нее Жизни, не убавить из нее Жизни.

В нее вошло ровно столько, сколько могло вместиться.

Какой художник сделает ее хоть немного прекраснее?..

Кузнечик на травинке...

Птица в небе...

Камень у ноги...

Букашка на камне...

Все Живо.

Все Совершенно.

Все живет!!!

Все живет...

Шестиугольные соты переливались прозрачным медом. Мед был теплый, немного липкий и очень пахучий. Елена смотрела на соты в своей руке и видела, как солнце отражается десятками крохотных солнышек, ее лицо — десятками крохотных рожиц, а небесные облака — сотнями белых барашков. Словно вереница миров открылась перед ней, и каждый с миниатюрной точностью повторял реальность, вместе с тем наделяя отражения неповторимыми чертами. Призрачное гудение, доносившееся с другой стороны избушки, казалось, играло на поверхности меда едва заметной дрожью, неким родством пронизывая отраженные солнышки, перевернутые облачка и задумчивые рожицы.

— У-у-у-у-у-у-у... — гудели пчелы в ульях.

— У-у-у-у-у-у-у... — отражалось в сотах.

— У-у-у-у-у-у-у... — вибрировало в каждой клеточке кожи.

— Лена-Лена, ну почему ты не ешь? — приплясывала на месте маленькая Вера. — Так вкусно, а ты только сидишь и смотришь! Как можно брать и часами смотреть на такую вкусноту?! Ешь скорее, а то у меня снова слюнки текут!!!

И через секунду:

— Лена, ну Лена же!..

— Да не торопись ты так, торопыга, — вышел из-за избы старый пасечник. — Дай сестричке помолчать в спокойности... Вот, держи, еще тебе пчелки гостинца передали.

— Ой, как здорово! Ой, как вкусно... Какой же у вас мед вкуснюююющий!!

— А от мышек полевых вот тебе краюха ржаного хлебца. А от коровки вот чашка молочка. Пей на здоровье, радуйся, как мир устроен, да Создателя благодари.

Восторженный возглас Веры сменился радостным бульканьем, восхищенным постаныванием и изумленным присербыванием.

Но через эти звуки, впопыхах захваченные с губернаторской дачи, во все проникало и все пропитывало звучание извечной гармонии, умиротворенности и неторопливости, разлившейся по местам, где жил пасечник.

— У-у-у-у-у-у-у...

Для всего свое время.

— У-у-у-у-у-у-у...

Для всего свое место.

Куда спешить, если все размерено?

Куда бежать, если все придет вовремя?..

— Поешь, дочка, — старый пасечник присел рядом с Еленой. — С утра, чай, Тишину слушаешь.

Елена моргнула, потом — еще раз. Отражения в сотах пленили, из мира тепла уходить не хотелось.

— Покойно... — рука пасечника коснулась травы. — Эвона как Господь все устроил, что для каждой былинки — своя судьба, для каждой мошки — свое назначение. И все оно покойно. И все оно мирно. Одно растет, другое старится, третье умирает. А кто знает, куда после? Миров много. Вон их сколько в одних только сотах уместилось... А сколько еще? Таких, что не снились и не виделись. Что знамо мы о мироздании? Может ли что из ниоткуда уродиться? Может ли что в никуда сгинуть? Разве из ничего кто возникает?.. Или в ничто кто уходит? Семя падает в прах земной, прорастает, становится ростком, становится цветком, старится, умирает, ложится в землю и с земелькой в одно сливается. Родится человек, растет, живет, умирает, ложится в могилку и становится одним с землей-матушкой. Для всех: людей, зверей, трав и деревов — законы едины. Кто понадеется, что для души закон другой? От Единства взятое в Единство вернется. Единая Мудрость сотворила престол для Архангела и цветочек для пчелы. Единая Мудрость приводит человека к разумению, а змееныша к норе. Все Ею создано, все Ею к рожденью призвано, все Ею живет, и умирает все тоже Ею...

— И откуда вы это знаете? — Вера выковыривала из зубов последние кусочки воска.

Старый пасечник рассмеялся:

— Да что ж ты мне «вы» да «вы», как будто меня много? Зови меня, как я и говорил, Бараний Буерак[5].

Старец помолчал и рассмеялся негромко:

— А знаю оттого, что слушать хорошо умею. Если слушать будешь хорошо, то хорошо и услышишь, а что хорошо услышишь, то и поймешь ладно. Коли ладно поймешь, то и мудрствовать не надо — знай да и разумей себе, как все в мире устроено. Мудрствование обманывает, а разумение из обмана высвобождает, поэтому мудрствовать бросай, а разуметь учись.

— Как же учиться-то, дядя Буерак?

— А перво-наперво научись слушать. Так слушай, чтоб человека услышать. О чем подумать хочешь, все отложи. Только слушай... и ничего боле.

— Ну все ж так и делают, — подпрыгивала на месте Вера.

— Ой ли, егоза? Ты вон меня вроде и слушаешь, а сама про луг думаешь да про то, как бы погасать поскорее. Как сказ мой уразумеешь, если о салочках все помыслы?

— Ну так сколько же можно на месте-то сидеть?

Старик расхохотался и потрепал Веру по волосам.

— Беги, егоза... Только смотри, за дом не забегай: там пчелки трудятся, не надо им мешать.

— Ну а ты что спросить хочешь? — обратился он к неподвижно сидящей Елене.

— Научите меня с пчелами разговаривать?

Старик немного помолчал и ласково подмигнул:

— Время научит.

Елена прислушалась к размеренному жужжанию внутри себя.

— Честно?

— Честно. Ты совсем не такая, как твоя сестренка, и очень много ждет тебя впереди. Ждет много труда, ждет много боли, но и разумения поджидает немало. Не боись, трудись, изучай и постигай... вот и вся твоя премудрость.

— Жаль только, что я не доживу, — добавил он чуть погодя. — Жаль, что не увижу, как исполнится тебе предначертанное... но исполнится оно непременно.

Елена внимательно смотрела на пасечника и молчала. Буерак улыбнулся:

— Медок-то кушай...

Осколок VI. Саратов, 1843. Полуразрушенный парк губернаторской дачи

 

Для кого-то твердое — это лишь твердое.

Для кого-то воздух пустоте подобен.

Для кого-то невидимое не существует.

Для кого-то неслышное услышать некак.

 

Но для других твердое твердо лишь для тела.

Для других воздух как вода в речке.

Для других невидимки как рыбки в пруду.

Для других все неслышное громом рокочет.

 

Вы спешите проверить, что у скола край острый.

Вы спешите познать — вода лодку удержит.

Вы стремитесь забыть обо всем, что из детства

Волеет войти, вскрыв, как яблоки, догмы.

 

Тихонько журчали самые настойчивые из сверчков; несомненно, секунда казалась им часом, и песня, которую люди слышали трескотней, для них самих разворачивалась церковным гимном[6].

Сонно вздыхал папоротник, прилегли на землю травы. Облокотившись о руины беседки, посапывал дикий виноград.

Шелестели листочки на кустах крыжовника, шуршали в ответ листья смородины.

Звуки сплетались, заслоняли друг друга, затихали, нарастали, чередовались... пульсировали, словно огромное, из трав сплетенное сердце.

Кто же окрестил это Действо «ночною тишиной»?..

Вяло светилась гнилушка. Призрачная тень проплывала мимо... сверкнула фосфором, словно вспыхнула... поплыла дальше, затухая переливами. Пронеслась мимо летучая мышь, от ее взгляда мурашки побежали по коже. Совсем рядом заухала сова, моргнула глазами-блюдцами и растворилась в темноте; раскатистые взмахи крыльев унеслись за ней следом. В густых тучах купался лунный серп... скрывался из виду, едва заметно проглядывал вновь. Все вокруг словно подрагивало от непрестанного, ни на секунду не затихающего движения.

А кто-то без зазрения совести назвал бы это «непроглядной тьмой»...

Звук летит, ширится, словно круг на воде от упавшего камня.

Добежала волна до берега, тихонько плеснулась... Коснулся звук уха — и ухо услышало звук.

Свет летит сквозь мглу пространства... словно иголка пронзает ткань.

Проткнула игла ткань да кольнула палец... Свет долетел до глаза — и глаз смог увидеть.

Один камень упал в воду ближе к берегу, второй — дальше, а третий — на середине реки. Одна волна о берег плеснулась, вторая едва прикоснулась, третья, вроде, и не добежала. Один звук мы слышим хорошо, второй не замечаем за более громким, а третий долетает слабо и даже в тишине не привлекает внимания.

Иголку пальцы держать могут крепко, а могут так слабо, будто вот-вот выронят... Но стоит уколоться — и руки сразу вспомнят об осторожности. Один свет едва тлеет, другой так сверкнет, что отшатнешься, а третий горит где-то, даль освещает.

Живет человек, смотрит и слушает.

Но что он видит и слышит что?

Не услышит звук за другими, а скажет: «Нет звука».

Не увидит свет из-за дали, а скажет: «Нет света».

Присмотрится немного, прислушается чуть да и кивнет себе: «Верно решил».

Но, спускаясь с улицы в погреб, он же отметит: «Надо повременить, пусть глаза привыкнут»...

Другой выйдет в беседку, удивится тишине и подумает: «Что смогу услышать, если так тихо? Буду слушать тишину, коли больше нечего». Начнет слушать тишину.

И, словно предметы в темном погребе, медленно возникнут звуки: сначала более громкие, потом все менее заметные. И вот — вокруг все живет, все движется, все разговаривает на свой собственный, неповторимый лад. Что дальше? Соберет человек все внимание и отсечет звуки громкие — словно ножом отрежет кусок яблока... вслушается в звуки тихие. Выступит пот от напряжения, но обостренный слух уловит за чуть слышным шорохом звуки еще более тихие, которых словно и не было вначале. Как же так? Одно и то же ухо слышит совсем разное... Когда вышел человек в ночную тишь, ничего не слышало ухо; когда прислушался, появились некоторые звуки; а когда вслушался изо всех сил, то звуки раскрылись, словно цветок поутру. А что можно усмотреть на цветке, если присмотреться? Что можно услышать в тиши, если вслушаться без остатка? Что за чудеса проявятся? Может, со временем можно услышать, с каким звуком падают наземь пылинки? Или как в утренних сумерках потрескивают капли росы, набухая на травах? Может, когда-нибудь люди смогут увидеть лунный свет даже сквозь густые тучи и понять, что эти тучи не чернеют, но светятся — как ткань, которой укутали лампу, почти до упора прикрутив фитиль...

Возможно ли почувствовать не только прикосновение ветра на берегу реки, но и движение воздуха, вызванное поворотом головы? Может, как за корабликом в воде, возникают в воздухе волнения от каждого нашего шага, а мы и не подозреваем об этом? Подумать только — идет человек, а за его спиной во все стороны расходятся воздушные водовороты, потоки, смятения... а второй сидит на стуле рядом и вздыхает о неподвижности воздуха...

А можно ли услышать мысль? Ведь внутри себя мы произносим слова... Может ли ухо, обостренное вниманием и тренировкой, уловить, как звуки, рожденные в нашем уме, проникают сквозь клетки тела и летят дальше, даже будучи сильно ослабленны? И если на такое окажется способным ухо, почему глаз не сможет увидеть, как сполохи образов излучаются из головы человека, когда он о чем-то думает?..

Умей мы видеть сокрытое и слышать неслышимое — как ценили бы мы людей со светлыми, легко звучащими мыслями и как сторонились бы других, чьи мысли, словно деготь, тягучи! Может, когда-нибудь будет сказано: «О, как светло научилась думать эта девушка!» вместо «Как хорошо держится она в обществе!» Ведь какая разница, как человек выглядит перед другими, если источает из нутра своего одно лишь зловоние...

Если бы гувернантки учились пояснять детям, в чем величие красивых и легких мыслей, а не в чем необходимость быстрого и четкого написания букв... сколько могло бы измениться! Научите детей не бояться мечтать — и они научат вас, как не бояться жить! Они скажут, что, если человек не делает жизнь похожей на мечту, что толку с такой жизни? Но когда детям говорят, что главное — в легкости голоса и верном применении падежа, они привыкают, что на смысл никто внимания не обращает. Чья речь звучит легко, тот удостоится уважения, а у кого легко звучат мысли, тот получит лишь насмешки. Состояние, одежда, родословная, именье... вот что оценит общество во входящем в бальную залу, а подумать о его помыслах никому и в голову не придет.

Но кому лгут эти люди? Почему не хотят понять, что, обманывая, лишь сами обманываются?!!!..

Хрустнули в ночной тишине костяшки детских пальчиков, да гневно засопел детский носик...

И переливы ночи свернулись, словно обожженные в осеннем костре листья...

И померкли разливы лунного света, словно накрытые темным покрывалом...

Маленькая девочка тихо заплакала...

Кто может смотреть — да так, чтобы видеть?

Кто слушать умеет — да так, чтоб услышать?

Кто умеет помыслить — да чтобы осмыслить?

И жить кто сумеет — да так, чтобы Ожить?

 

Осколок VII. Саратов, осень 1843. Гостиная губернаторской дачи

— Что с ней? Что стряслось? Ну-ка быстро пропустите меня к ней!

— Елена Павловна... Ой, Елена Павловна...

— В сторону, Антония! Подите умойтесь! Что тут... Леночка... Леночка, ты меня слышишь?..

— Не в себе она, Елена Павловна... — пробормотала одна из служанок. — За призрака приняла пальто, которое я сегодня чистила да в шкаф не повесила... Вмиг побледнела лицом... А когда мы рассмеялись, начала кричать что было мочи... закрыла глаза ладошками и как зашлась... Мы ее и обнимали, и успокаивали, да так и не смогли... Вон до сих пор глядит куда-то и трясется вся... а как что померещится, так снова криком заходится.

— Марья, будьте так любезны отойти от моей внучки...

Елена была бледна, ее била крупная дрожь, волосы липли ко лбу. Одна из горничных начала вытирать полотенцем ее покрытое испариной лицо, но тут девочка снова зашлась жутким воплем:

— Пусть они не смотрят на меня! Пусть они не смотрят!!![i] 

И вновь все стихло; холодная и липкая испарина покрыла лоб Елены Павловны.

— Бесноватая она... — проронил кто-то из слуг.

В комнате было душно, свечи разбрасывали по стенам охапки теней.

Княжна Елена Павловна Долгорукая, в замужестве Фадеева, вдруг поморщилась и поманила к себе Никодима.

— Перенеси-ка внучку на диван, сам останься. Антония, как вернется, тоже пусть войдет... а остальных, милый, взашей. Да поторопись, прошу.

— А ну-ка... — загрохотал Никодим. — Барыня попросили всех из комнаты, да немедля!.. Немедля, говорю, попросили всех из комнаты!! Немедля! Кто не уразумел, повторяю!..

— Что делать, Елена Павловна, что делать... не первый же раз...

— Антония, перво-наперво нужно успокоиться. Не плачьте, прошу вас, ничего смертельного нет. Никодим, открой, голубчик, окна... душно же в комнате.

— Как успокоиться, Елена Павловна, как?.. Такая девочка — и сердце чистое, и ум живой, и, словно цветочек, хороша... и такое вот с ней происходит... Слуги говорят...

— А вы, милочка, мне не пересказывайте, что слуги говорят... И, умоляю, все-таки возьмите себя в руки. Если я, дорогая моя, на россказнях слуг начну представление о мире строить, боюсь, уже в следующем письме Гоммер де Гель начнет стыдить меня, а после — и стыдиться будет[7]. Что слуги говорят, то пусть слуги и говорят, а мы должны свою голову на плечах иметь. И, прежде всего, эта голова должна осознать, что наш плач или причитания Helen облегчения не принесут.

Елена Павловна перевела дух... Из распахнутых окон, теребя занавески, вливалась в комнату ночная прохлада. Маленькая Елена уже более часа спала, укрытая шерстяным пледом.

— Допустим... на одну только минуту допустим, дорогая Антония, что Helen действительно одержима неким злым духом, бесом. Хотя, — рассмеялась вдруг Елена Павловна, — не будем мелочиться. Одна из нянь Helen уверена, что девочка одержима не менее чем семью духами зла и непокорности. Итак... допустим, что мы предпочли думать так. В таком случае нам остается лишь освятить Helen в церкви поутру и причастить, и продолжать освящать и причащать каждый раз, как только начнется новый приступ. При всей моей любви и почтении к церкви я уверена, что самый добросердечный священник не выдержит более двух подобных «таинств» (даже если сумеет избежать ожогов).

...Словно неким запредельным чутьем Антония увидела вдруг церковь, полную людей, священника, который крестил маленькую Елену в серебряной купели... крики, испуг, загоревшееся одеяние священника. Антонии показалось, что ледяная игла кольнула ее сердце... дрожь пробрала ее до костей, и холодная испарина проступила на лбу, пока она возвращалась сознанием в прохладную осеннюю ночь. Она не раз слышала эту историю — маленькая девочка, игравшаяся с горящей свечой, случайно подожгла одежды священника; однако иллюзия, что некто не хотел крещения Елены, была слишком сильной[8].

— Какую же пользу принесет Helen подобная «терапия»? — продолжала Елена Павловна. — Девочка озлобится на весь белый свет, и ничем более мы не сможем ей помочь, поскольку лишимся ее доверия. Что же останется нам? Наблюдая плач и крики Helen во время насильственных «причащений», мы будем все больше убеждаться, что девочка действительно одержима. Сколько выдержит в таких условиях наша к ней любовь? Helen обозлится на нас, и чистота, за которую мы ее так любим, будет прятаться за все более и более толстым покровом обиды. Пред нашими глазами останется лишь озлобленность, упрямство и непокорность... Будем же честны перед собой, Антония: ни вы, ни я не сможем любить такую Helen. Путь некоего «насильственного лечения» обречен закончиться в одном из пансионатов определенного типа, куда мы отправим девочку, не в силах боле совладать с ней. И, отправляя бедное дитя прочь, ни вы, милая моя, ни я даже не вспомним о том дне, когда предпочли думать, что Helen одержима...

Нет, Антония, изгонять из моей внучки нужно не бесов... Если что-то и подлежит изгнанию, то это нетерпимость. Вы верно заметили, что Helen очень добра и чиста, она не по годам умна и решительна: мало кто из ее одногодков дерзает не отказываться от собственного мнения, когда оно вступает в противоречие с мнением взрослых людей. Вы, натура бескорыстная и мужественная[9], должны понимать, каких усилий стоит сохранять собственное мнение, когда иное, вашему противоречивое, признано более авторитетным. Имея живой и пытливый ум, вы должны были уже задаться вопросом, что может значить такая особенность Helen... по крайней мере, я делала это уже неоднократно.

Княжна откинулась на спинку и прикрыла глаза.

— Год за годом размышляя над устройством мира, я обратила внимание на тот факт, что юным особям разных популяций приходится пройти через немалый отрезок жизни, имея достаточные признаки своего вида, но не умея ими воспользоваться. Возьмем, к примеру, птенца перелетной птицы. У него есть крылья, есть хвост, голова, туловище, перья, лапы... есть все, что имеется у его родителей... но он поднимает лишь облачка пыли, когда пытается взлететь. Птенцу невдомек, что, кроме необходимости укрепить крылья (что не происходит в одночасье), ему не обойтись и без знания, как этими крыльями воспользоваться. И что же в данном случае вы посоветуете предпринять? Посадить птенца в клетку и отнести к священнику?

Княжна молчала, будто и в самом деле ожидала ответа. Мирно посапывал в углу комнаты Никодим, да бежала куда-то во сне Елена.

— Что можем предпринять мы, применяя эту ситуацию к Helen? В ее упрямстве мне видится залог будущей настойчивости, а во вспыльчивости — залог будущего бесстрашия. Имеем ли мы право запрещать ей быть упрямой или наказывать за вспыльчивость? Знаете, дорогая Антония, если взять герметический цилиндр из металла, наполнить его водой и подвергнуть нагреву, металл не выдержит: под давлением пара он разорвется, словно ткань. Но если разделить цилиндр на две части, каждую из которых снабдить клапаном, мы вновь изобретем паровой двигатель. Размышляя о врожденных особенностях моей внучки, я все более прихожу к выводу, что нам ни за что не подавить их проявления, даже если мы решим, что имеем право поступить так... Мы лишь покалечим девочку и покалечимся сами. Я полагаю, что Helen сейчас подобна птенцу, который заметил, что у него есть крылья. Helen видит нечто, нам недоступное, слышит нечто, нами не слышимое... Время от времени вокруг нее начинает твориться такое, что не творится больше вокруг никого. Мне кажется, в такие моменты она пытается махать своими крылышками, не понимая, что до полетов ее ждет еще немало испытаний, огорчений и терзаний, через которые ей предстоит пройти в своем собственном родительском гнезде.

Все в природе разумно, Антония. Мы ведь тоже когда-то пробовали летать, долго стремились к высотам, но однажды обожглись, обморозились, или бог еще знает, что с нами приключилось. Но, испытав на высотах боль, мы побоялись подняться туда вновь. Как знать, может, у сильных духом участь другая... Может, именно сила одаряет их бесстрашием перед страданием... а бесстрашие становится залогом решимости? Как знать, может, высоты, на которых мы испытали страдание и от которых отреклись, — это вовсе не высоты для других? Может, их муки в сотни раз больше?.. И как в таком случае можем мы ожидать от них спокойных рассказов и уравновешенного поведения?

Мать Helen... моя дочь... Умирая, она говорила, что ее смерть — к лучшему. Не страшась за себя, она боялась увидеть, как обойдется с Лёлечкой этот жестокий мир[10].

Осколок VIII. Саратов, 1845. Библиотека Елены Павловны Долгорукой

Парусами быстроходных шхун надувались на окнах занавеси... Они отрывались от пола, приподнимались... спадали на окне у двери и надувались у огромного книжного шкафа. Казалось, шхуны принимают участие в некоей регате, изо всех сил стремясь обогнать друг друга, но не в силах вырваться вперед даже на дюйм.

Летний ветер был юн и полон сил, был прян и пах медом... пах старым домиком и звуком «у-у-у-у-у»... Ворвавшись с улицы, он некоторое время носился по комнате, осматриваясь и принюхиваясь, но потом успокаивался и начинал размеренно скользить по паркету сквозняком-конькобежцем. Время от времени он присаживался на подоконник, чтобы передохнуть и поскрипеть распахнутым окном, задумчиво заглядывал в книгу, которая будто висела в воздухе, осматривал руки, которые держали книгу... Словно приходя в себя, ветер понимал, что на подоконнике рядом с ним сидит юная девушка, погруженная в чтение и совершенно не желающая его замечать. Ветер с интересом касался страниц книги, гладил старинную кожаную обложку, заглядывал в глаза девушки... словно щенок, желающий ласки, крутился вокруг... Отчаявшись привлечь внимание, он спрыгивал с подоконника на пол и обиженно убегал в другой конец комнаты, где, словно огромная улитка, начинал ползать по стене.

«Если всякая жизнь — от Бога, то и всякая сила — от Бога», — призрачно проносилось по комнате. Ветер замирал, оборачивался по сторонам, прислушивался. Откуда-то издалека долетал колокольный перезвон, качался в воздухе запах ладана, возникал и затихал голос священника, звучали строфы кафизм.

«Если всякая сила — от Бога, то нет силы плохой или силы хорошей», — облаком тумана поднималась новая мысль. Она сгущалось картинами летнего затишья и весенних гроз, зависала в воздухе и растворялась.

«Если нет силы плохой или силы хорошей, откуда в мире столько страданий?..»

Девушка, сидевшая на подоконнике, смотрела в окно. Ее торс, словно у курильщика в безветренную погоду, был окружен голубоватыми нитями, которые, в отличие от табачного дыма, не производили зловония[11]. Нити были разной длины и толщины, разной плотности. Вместе они составляли подобие некоего кокона... Некоторые из них были блеклы и едва различимы, они медленно растворялись, просачиваясь между атомами воздуха... Иные же были туги и упруги, они ярко светились ультрамарином. Наблюдая за нитями, можно было заметить, что все они расползаются по поверхности кокона из головы девушки, после чего мягко переплетаются с другими, более старыми, постепенно бледнеют и в конце концов исчезают.

На поверхности кокона иногда отчетливо, а иногда весьма расплывчато проносились различные образы, картины. К некоторым из них память девушки добавляла звук, к некоторым — запах, к некоторым — ощущение вкуса. Многие картины рождались из одной-единственной искорки, которая вспыхивала на мгновение, отражалась на коконе призрачным образом и, казалось, угасала... Но воображение и память девушки практически без ее сознательного участия принимались восстанавливать угасший образ, дополнять его множеством деталей, восстанавливать обстановку, атмосферу и обстоятельства, в которых данный образ был запечатлен.

Наблюдая за жизненными циклами этих процессов, Елена поражалась тому, как, словно сами по себе, без малейших усилий с ее стороны, совершенно реальные картины разворачиваются в уме из едва заметных «семян мыслеобразов». Словно некий давным-давно забытый аромат касался вдруг ее ноздрей — и поток сверкающих красок и звуков, возбужденный данным прикосновением, вливался в формы блеклых и призрачных воспоминаний. Мозг в такие минуты казался глазами памяти: стоило их открыть — и не отдельная деталь, но вся картина оказывалась доступной обозрению.

Образы проносились на поверхности ментального кокона каждую секунду... Иногда они были связаны друг с другом, иногда — совершенно бессвязны. Каждая осознанная мысль порождала целые сонмы неосознанных, живущих словно своей жизнью отражений.

«Если всякая жизнь — от Бога, то и всякая сила — от Бога», — подумалось девушке, и сплетение нитей мгновенно отобразило картину церквушки у реки, вспомнился запах ладана, слух на мгновение уловил призрачные отголоски службы, которую правил священник.

Девушка смотрела в окно, а ментальный плат, разостланный перед ее внутренним взором, отображал многочисленные метаморфозы, происходившие в мысленных образах. Только что это была церквушка, но вот — это уже икона, затем Вера, которая целовала эту икону, затем бабушка, которая ждала их у входа в церковь, затем бабушка, которая рассказывала им про молитвенный барабан калмыков. Бабушка говорила, что это был словно молитвенный аппарат и многие калмыки думали, что нет никакой разницы: читать молитвы или просто покрутить этот барабан по часовой стрелке. Поэтому, когда у них не было времени или желания молиться, они скоро-скоро вертели барабан и считали, что помолились[12].

Доброе и в то же время строгое лицо бабушки сменялось хохочущей Верой, которая говорила, что калмыки — дураки. Елена же резко отвечала, что и среди христиан есть такие же дураки и что нет разницы, вертеть ли ручку барабана или бессмысленно бормотать молитвы себе под нос.

Снова всплыла в памяти икона, перед которой смиренно роняла слезу ключница Варвара, а затем — как минутой позже эта же ключница в ярости бросалась на дворовых девчонок, направо и налево раздавая подзатыльники за какую-то ничтожную провинность. Затем вспомнилось, как Варвара помогала на кухне замешивать тесто и какие из этого теста получались вкусные пирожки. Разве не одну и ту же силу мышц вкладывала она в подзатыльники и в тесто?

«Если всякая сила — от Бога, то нет силы плохой или хорошей», — подумалось девушке. На коконе ее внутреннего видения мелькнула картинка ножа... древесных стружек вокруг ножа... видение лошадки, только что выструганной из бруска липы.

...Снова картинка ножа... струйки бордовой жидкости на нем — будто малиновое варенье, только совсем не оно... Учащенно бьется сердце, словно сочувствуя другому, которое уже молчит. Один и тот же нож, одна и та же сила мышц... направленная различными людьми к различным действиям. Тяжелый вздох в груди...

...Тихо скребет перо по листу бумаги. Отблески свечи покачиваются в такт с белокурым, нежно-любимым локоном. Едва заметный румянец скрашивает бледность маминых щек. «С позорной плахи, на которую он положил голову мою, когда уже роковое железо смерти занесено над моей невинной шеей, я еще взываю к вам последними словами уст моих: “Не бойтесь его!.. он раб сильного и губит только слабых”»[13].

Как же мелодично поскрипывает перо в руках мамы! 

...Снова скребется перо... скребется, словно крыса под досками пола. Скребется так, что все внутри съеживается от этого отвратительного звука. Старый, сгорбленный временем старик придвигает подсвечник поближе и перечитывает буквы, только что им выведенные: «Настоящим довожу до ведома Вашего Сиятельства, что Тихон, именуемый крестьянами Коваль, многократно отзывался о Вашем Сиятельстве осмеятельно и в присутствии других крестьян обещал повторить все то же Вам в лицо».

Елена перевела дыхание и постаралась успокоить мысли, скачущие подобно каплям дождя в весенней луже. Мелькнула картинка ливня на лугу, почти ощутимо запахло озоном. Картина тугих дождевых струй сменилась видением дневного зноя, а запах озона обернулся горьковатым ароматом разогретых трав. Подумалось про грозу — и тут же небо, отраженное на мысленном коконе, потемнело. Темноту разорвала извилистая молния, и одно из деревьев на краю луга ярко вспыхнуло. Огонь преображался, изменялся, поглощал ветви дерева, поглощал ствол, поглощал поленья... Елена вдруг осознала, что горящее дерево неимоверным образом обратилось поленьями, горящими в камине. Над огнем возник котелок, под котелком — металлическая плита, а камин обратился кухонной печью... В котелке что-то булькало, по всей кухне разносился аромат близкого обеда. Было очень покойно и радостно, слуги смеялись, и лучи солнца отплясывали «Барыню» с клубами пара. Непроизвольно Елена улыбнулась этой радости, облокотилась об откос окна, который в тот момент стал для нее косяком кухонной двери... присмотрелась к огню, к жару, который просыпался через печную заслонку...

И вдруг все вспыхнуло... Пар обернулся сизым, удушливым дымом, кухня обернулась картиной пылающего дома. В ужасе кричала Вера, билась в объятиях пламени Марфа... Елена крепко-крепко зажмурилась и прижала к лицу вмиг вспотевшие ладони. Паника, почти ужас сковали ее, совсем как в детстве.

«Человек, полностью принадлежащий самому себе, не может принадлежать чему-либо другому. Человек располагает силою владения собою, и никакие внешние влияния не могут возобладать над ним, если он использует эту силу. Влияния Макрокосма не могут с такою легкостью отразиться на разумном, мудром и невозмутимом человеке, как отражаются они на животных, растениях и минералах...»[14] 

Превозмогая самое себя, Елена судорожно выдохнула, сглотнула и медленно отняла от лица дрожащие и холодные руки... Не было горящего дома, не было кричащей Веры. Надувались медовым ветром паруса на окнах, да трепыхались на полу страницы упавшей книги.

«Если нет силы плохой или силы хорошей, откуда в мире столько страданий?»

Девушка с трудом слезла с подоконника и подняла книгу.

«Не вера в существование исторического Иисуса Христа способна спасти человечество от зла, но вера в Высшую Силу, благодаря которой мог действовать человек Иисус. Первое из них есть лишь убеждение, оно дается изучением; второе же есть вера, которая неотделима от самого существа человека. Христос не говорит, что если мы верим в Его силу творить чудеса, то сами сможем низвергнуть горы в океан; Он говорит о нашей вере в высшую, Божественную силу, которая может проявляться через нас, как проявлялась она через Христа, если мы станем Ему подобны. Сила эта исходит от Бога и к нему возвращается; и когда один человек исцеляет другого именем Христа, он исцеляет его силою Божьей и своей верою. Эта сила действует в нем и через него благодаря его вере, а не в поощрение за то, что он является христианином, или за убеждение больного в том, что Христос однажды жил на земле...»[15] 

Прижавшись спиной к стене возле окна, Елена в изнеможении сползла по ней и села на пол... словно великое сокровище прижала книгу к груди и прикрыла глаза.

По противоположной стене медленно ползал голубовато-белесый элементал; залетев в дом со двора, он скучал, отражаясь в плотном мире едва заметным дуновением ветра. Весь мир был жив, во всем пульсировало сознание, проявленное в той или иной мере. Разглядывая пространство усталым внутренним взором, Елена наблюдала словно подводное царство — воздух казался ей зеленоватыми пластами воды, которые неподвижно висели в комнате... А когда надувались паруса на окнах, голубоватые молнии врывались со двора, цвета перемешивались, вспышки пронизывали, пропитывали зелень, преображали покой в движение, выталкивали затхлый воздух в коридор и начинали кружить по комнате в замысловатых пируэтах... Когда же тюль на окнах спадала, силы и задор покидали элементалов, они начинали зевать, сворачивались калачиками на проявляющихся салатовых перинах... и только самые стойкие продолжали исследовать комнату, упрямо ползая по паркету, стенам или потолку.

Осколок IX. Саратов, 1845. Библиотека Елены Павловны Долгорукой

Helen, — позвал из-за двери молодой несмелый голос. — Елена Павловна желает видеть вас.

— И что же на сей раз? — девушка вызывающе вскинула взгляд.

Книга в ее руках захлопнулась, и сонм пылинок призрачно воспарил над ней.

— Вы прекрасно знаете, что Елена Павловна...

— Да, — перебила Елена гувернантку, — я прекрасно знаю, что бабушка очень меня любит и переживает обо мне... но разве это повод устраивать допросы по самому незначительному происшествию?

— Не такое это и незначительное...

— К тому же, все эти разговоры бессмысленны. Что случилось, то случилось... сколько ни говори, ничего не изменится.

Helen...

Ах, Антония!.. Ну, иду я... иду...

— Добрый день, Helen.

— Добрый день, Елена Павловна.

— Проходи, не стой на пороге. Антония, спасибо, что сумели так быстро отыскать мою внучку.

— А я сегодня никуда не пряталась, — гордо ответила Елена, присаживаясь на стул.

Антония почувствовала на губах улыбку и осторожно прикрыла створку дверей. Летний день разливался по земле теплом и умиротворением. Антония неспешно шла в сад... Ей очень нравилась полуразрушенная беседка, оплетенная диким виноградом. Антония мечтала когда-нибудь нарисовать ее...

— Я слышала, что сегодня утром вы стали участницей не совсем приятного инцидента...

— Елена Павловна, все закончилось хорошо, и что говорить об этом теперь?

— ...Ваша лошадь понесла, и вы выпали из седла, верно? Ваша нога запуталась в стремени, и лошадь волочила вас за собой несколько сот метров, до тех пор, пока ее не сумели остановить слуги... Все верно?

Елена пожала плечами, вспоминая черный сгусток, который ударил лошадь между ушей до того, как началась фантасмагория; но говорить ничего не стала.

— Наверное, так...

— Отчего же я узнаю о подобном происшествии от моего конюха, а не от моей внучки?

— Бабушка...

— Разве событие, которое чуть не лишило вас жизни, видится вам настолько малозначительным?

— А вот и ничего подобного! Для меня не было никакой опасности. Я не раз говорила, что не стоит переживать по таким мелочам, потому что покровители, которые защищают меня, всегда пребывают рядом...

Helen, вы не первый раз говорите о своих «покровителях»... И если принять во внимание все условия вашего чудесного спасения, я даже готова согласиться, что в этом присутствует зерно истины. Меня смущает лишь то, что вы практически ничего не знаете о тех, на чью поддержку полагаетесь до безрассудства. И если когда-нибудь, надеясь на «покровителей», вы решитесь пройтись по коньку крыши и свалитесь самым плачевным образом, я буду винить в этом себя. Поэтому давайте, наконец, основательно разберем вашу позицию.

В приоткрытые окна вливались светло-голубые ручьи воздуха... Они проплывали через комнату, пытались выбраться в закрытую дверь, прижимались к стенам, разливались по ним, словно вода по столу.

Helen...

— Бабушка, а помните, когда я была еще маленькая, вы основали сиротский приют?

— Да... конечно... — Елена Павловна немного нахмурилась, сбитая с толку столь крутым поворотом.

— И как в приюте — все хорошо?

— Да, Helen, насколько я могу судить из отчетов управляющего, в приюте все хорошо.

— А помните, еще вы помогали бедным семьям? Из своих амбаров вы выделяли зерно тем, у кого не хватало на зиму[16]... Как они? Живы-здоровы?

Helen, я не понимаю, куда вы клоните, но ни одна из этих семей не умерла с голоду.

— Вы помогли им всем, верно?

— Скорее, Господь помог им через меня.

Елена улыбнулась, поднялась со стула и подошла к окну. Распахнула створки как можно шире.

— Видите, как получается... Господь помог им через вас, но ни единого зернышка эти люди не получили от вас лично. Спасая людей от голода и предоставляя им кров над головой, вы направили к ним частичку того, чем обладаете, и сделали это через слуг, которые покорно исполнили вашу волю... Так, Господь мог бы сказать, что вы стали его покорной слугой в делании доброго и милосердного, и положение, полученное вами от Него, служит многим. Возвращаясь к теме моего спасения, я хотела бы спросить: разве, получая помощь, крестьяне должны думать, что получают ее не от вас, когда вы сами находитесь в отъезде?

Елена Павловна в задумчивости смотрела на внучку, а та наблюдала, как наполненный солнцем небосвод пламенеет элементальными силами.

— Вы нередко описывали своего «покровителя» как индуса, — наконец сказала Елена Павловна. — Я не могу поверить, что имущество, которым он распоряжается, охватывает чудодейственные силы природы.

— Разве не вы учили нас, — обернулась Елена, — что «премудрый и добрый Бог» все устроил в мире «красиво и полезно»[17]? И если случается чудодейственное спасение вашей внучки, разве оно происходит вопреки Божьей воле? Разве может верный управляющий выдать больше или меньше зерна, чем ему указано вами? И разве можете вы одного голодающего накормить, а другого оставить на погибель, одного сироту приютить, а другого прогнать прочь?.. Так разве мог «премудрый и добрый Бог» открыть свою Мудрость только одному народу, остальных оставив в невежестве и духовной погибели? Сколько поколений умерло, прежде чем Христос пришел в Палестину? И сколько умерло между Его приходом и тем временем, когда христианские миссионеры ступили на землю Индии? Мог ли Бог обречь все эти поколения евреев и индийцев на духовную смерть, не указав пути к Спасению? Я помню, что один из ваших гостей пересказывал сочинение католического богослова... Тийемона. Но верить в то, что все эти «прославленные язычники» осуждены на вечные муки в аду, так как жили до прихода Иисуса и не могли быть облагодетельствованы искуплением (и что об этом засвидетельствовала лично Дева Мария[18]), мне бы очень не хотелось.

Разве не отмерена каждой птице и каждому цветку частичка Божественной Мудрости? Может ли дерево, не зная, как ему расти, вырасти деревом? Или может ли яйцо, не зная, во что ему превращаться, стать птицей? Могла ли птица научиться летать, не получи она от Господа знание, как летать? Могла ли птица, усыпающая, как только ее голову засовывают под крыло, логически сообразить, что если делать такие-то движения крыльями, то можно оторваться от земли и полететь? Могла ли она вычислить, как именно ей нужно поворачивать хвост, чтобы сохранить равновесие? Не дано ли ей это знание свыше? Так и ребенок рождается из материнской утробы и имеет в себе знание, как расти его рукам и ногам, как ему вдыхать или выдыхать, как учиться брать вещи, как учиться бросать вещи...

Как же, видя это, мы можем предположить, что душа человеческая, рожденная вместе с телом, лишена понимания, как взрастать ей? Ребенок имеет в себе знание, как ему вырасти взрослым... Неужели душа не имеет знания, как ей расти к святости? Ведь были святые до Христа[19], значит, осознание святости присуще самой природе человеческой души, а не привносится в нее тем или иным Мессией. Но как ребенок может капризничать и отворачиваться от того, что необходимо для роста его тела, так и взрослый может капризничать, отвергая то, что необходимо для роста святости в его душе... Но даже такие люди — соблазненные мирскими прихотями — могут однажды услышать в себе Шепот Истины, могут осознать, что живут неверно, и могут устремиться к жизни иной[20]. Зная это, можно ли предположить, что подобный внутренний Голос присущ лишь тем, кто посещает церковные службы и читает по вечерам Библию?

Елена всплеснула руками и рассмеялась:

— Не абсурдно ли подобное предположение?

Елена Павловна смотрела на внучку и думала об отпечатке маленькой детской ладошки на пыльной стене рядом с фамильным портретом[ii]. Если множественные потусторонние вмешательства происходили со стороны демонической, могла ли ее внучка принадлежать силам иным? Она вспомнила вдруг, как маленькая Елена играла с детьми прислуги... как таскала со стола сладости для крестьянских сирот... как ругала Веру, когда та смеялась над одноногим калекой[21]... Елена Павловна смотрела на свою радостно хохочущую внучку и думала — может ли посланец Божий так радоваться тому, о чем церковь наказывает всем сердцем скорбеть?..

Осколок X. Тифлис, 1847. Особняк Сумбатова, зима

 

Туп-туп-туп-туп-туп...— пронеслось в коридоре.

Туп-туп-туп-туп-туп...— пронеслось в другую сторону.

Туп-туп-туп... «Ну где же эта девчонка?» — слово из другого мира.

Комната была темна, и лишь узкая полоска света кралась по паркету от дверей. Угрюмые громады шкафов напоминали уступы скал, а письменный стол привалился к ним словно дремлющий валун.

«Ну что ты будешь делать?» — снова призрачно, снова едва слышно.

Туп-туп-туп-туп-туп...

«...Они искали Принцессу по всему замку. Десятки вурдалаков сновали по длинным коридорам, сотни упырей расправили крылья в ночном небе, тысячи леших бродили вдоль болотных троп.

— Не будет без Принцессы Шабаша, — шептались призраки.

— Не будет без Принцессы Шабаша, — поскуливали оборотни.

— Не будет без Принцессы Шабаша, — бормотали ведьмы, колдуя над булькающим котлом.

И только Принцесса не издавала ни звука, затаившись в пыльной и всеми забытой библиотеке. Ей очень не повезло родиться в Темном Королевстве, где черная магия называлась белой, а все хорошее, что могла произвести душа человека, презиралось и осмеивалось.

В Королевстве этом подлинная жизнь начиналась, когда небом овладевала Луна[iii]; когда же восходило Солнце, люди скрывались друг от друга за обманчивыми одеяниями из перьев, улыбок и шелка. Они вежливо раскланивались, разговаривая мягко и учтиво, словно во всем мире царили тишина и покой. Однако именно этому — умению выглядеть мягкими, словно кошачьи подушечки, — с самого детства жители Темного Королевства учили своих наследников.

Разве могли люди говорить, что думают, если не умели думать ничего хорошего? Высокий человек вызывал у них отвращение своим ростом, толстый — своей полнотой, начитанный был противен пристрастием к чтению, знающий мало — тупостью. Обитатели этого мира в каждом встречном могли найти десять тысяч недостатков и, даже по чистой случайности обнаружив одно достоинство, умели убедить себя, что недостатком является и оно.

Вопрос “презирать или не презирать” решался положением на некоей “социальной лестнице”: если кто находился выше, его боялись, перед ним сгибались, ему служили, но только не презирали; если же кто находился ниже, то ничего, кроме презрения, он получить не мог, а уж повод находился всегда.

...Лишь когда наступала ночь, люди снимали обманные одежды. Над сотнями тысяч кроватей воспаряли не князья или графы, не их управляющие, жены или любовницы, но сонмы упырей, оборотней, колдунов и ведьм. Потаенные мысли и себялюбивые желания дегтем разливались по спальням, поднимались, словно мутная вода в тазу, переливались через подоконники и медленно стекали по стенам зданий. Испаряясь под светом Луны, эта мыслительная смола пропитывала города удушливым зловонием, которое убивало в людях все радостные стремления, а плодило злые, похотливые пороки.

Из века в век города становились все более темными, закопченными, а люди, которые в них жили, — все более ненавидящими, пресмыкающимися или же презирающими.

...И вот однажды в этом страшном мире родилась девочка, дитя Света, которому предстояло стать Принцессой Свободы[22]. Темные силы почуяли свет, который исходил от нее, и различными способами пытались сломить ее любовь к Солнцу. Самые страшные ведьмы Королевства насылали несчастья, пытались погубить или покалечить девочку, однако из далекой страны Заморья ее могущественный Покровитель приходил на помощь каждый раз, когда казалось, что надежды не осталось. И тогда ведьмы Темного Королевства начали накладывать заклятья на слуг и нянек девочки... и те возненавидели дитя Света лютой ненавистью, поверив призрачным голосам, что на самом деле девочка — дитя Тьмы.

И вот, когда девочке было шестнадцать лет, один высокородный вурдалак решил созвать Шабаш. И захотел этот вурдалак, чтоб девочка непременно присутствовала на Шабаше вместе со своей семьей. Родные любили девочку, но все они выросли в ядовитых парах Королевства и забыли, что такое Свобода... поэтому они не понимали Дитя и принимали за капризы то, что было отвращением к рабству. И вот семья начала собираться на Шабаш. И как девочка ни пыталась остаться дома, слушать ее не хотели... И тогда Принцесса сбежала. Она спряталась в книжной комнате призрачного замка, и никому не пришло в голову искать ее там. Многие упырицы и вурдалаки рыскали по коридорам, но тщетны были их усилия, ибо дитя Света знало, где ему схорониться...»

Протяжно скрипнула входная дверь.

— Она наверняка здесь!!! — крик из совершенно другого мира, крик из сна, крик из видения.

Чьи-то руки вытащили из-под стола ее брыкающееся тело, чей-то голос отчитывал это тело за то, что оно брыкалось. Грубые руки поволокли ее прочь из убежища, прочь из комнаты, где шкафы были словно скальные уступы.

Это все было неправда, это все было ложь... Принцесса никогда не попадет на Шабаш!!!..

 

— Елена, ваша бабушка сказала ясно — вы идете на бал!!!

— Нет, не иду[23]!!!

— Елена, ничего не хочу слушать!!! Немедленно одевайте платье!!!

— Не одену!!!

— Елена, прекратите капризничать и одевайте платье!!!

— Не одену!!! Не одену!!! Не одену!!!

— Тогда, клянусь Богом, вы будете одеты насильно, если подобный выход вас устроит!

Покрасневшая Елена казалась скоплением электрического заряда.

— Так мне позвать слуг?

Девушка фыркнула и попятилась к двери.

— Я... сейчас вернусь... дайте лишь отдышаться.

Она выбежала из комнаты, не догадываясь даже, что предпринять. Явственно она осознавала одно — причина, по которой ее оставят дома, должна быть весомой...

Кухня была полна слуг, под потолком клубился пар. Расталкивая людей в стороны, через столпотворение прокладывала себе путь Елена Павловна Фадеева. Ей хотелось заткнуть уши или прижать руки к сердцу, но, связывая внутренности в единый комок, княжна заставляла себя выглядеть невозмутимой. Елена, ее внучка, кричала от страшной боли... на секунду переводила дыхание и начинала кричать вновь. На Антонии не было лица. Никодим крестился. Повара начинали то молиться, то метаться по кухне. Елена, ее внучка, билась на столе. Несколько мужиков держали ее за руки, чтоб она не повредилась... С ее правой ноги ниже колена валил густой пар. Только теперь Елена Павловна заметила, что окна на кухне были распахнуты и в комнате носились снежинки... таяли, сменялись новыми...

— Сунула ногу в котел, — прошептала Антония непослушными губами. — Там вода кипела, а она туда ногу...

— Антония, голубушка... — едва выговаривая слова, ответила Елена Павловна.

— Не вздумайте отсылать меня!!! — чуть не закричала гувернантка.

— Нет... нет... — Елена Павловна была уже возле внучки.

Щеки девочки были мокрые от слез, лицо искажено мучением, от криков хотелось броситься наутек. Нога была красная, словно вареный рак[24]. Елена Павловна сглотнула. Облокотилась о стол... Чьи-то руки подхватили ее, но княжна устояла.

— Вызовите доктора, — прошептала она едва слышно. — Немедленно.

Осколок XI. Тифлис, 1848. Особняк Сумбатова, весна

Полоска белая... полоска черная...

Полоска черная... короче, чем белая...

Полоска белая... длиннее, чем черная...

Звук... другой... созвучие. Они пропитывали комнату, словно цветной туман... Их отблески возникали сначала в уме молодой девушки, потом конденсировались на кончиках ее пальцев небольшими вспышками и, наконец, растекались по комнате аккордами фортепиано. Звуки сменяли друг друга, смешивались, производя мигание музыкального тумана... Вот он был рыжеватый, а вот — уже ближе к синему. Созвучие воспаряло, словно кусочек радуги, — одно, другое, третье... Девушка радостно улыбалась, лишь самым краешком сознания отмечая, что некоторые из аккордов можно создавать мягче, а другие — с паузой, третьи — более энергично...

Елена зажмурилась и подумала озорно, что, если руки опять сыграют канкан, бабушка осуществит свою угрозу и запретит ей прикасаться к фамильному фортепиано.

Полоска белая... полоска черная... Ее пальцы нетерпеливо поглаживали полированные клавиши.

Елена усмехнулась и пробежалась взглядом по нотам, стоящим на пюпитре. Вот уж непонятно, каким надо быть занудой, чтоб играть эдакое вот занудство. Руки извлекли пару аккордов, но замерли в отчаянии и сами сложились перед грудью. Играть такое?.. Ну уж нет.

Сейчас, как никогда ранее, ей не хватало Парижа. Хотя во время путешествия по Европе они с отцом провели в Париже всего несколько дней, Елене очень понравился этот город. Почему-то ей все более хотелось отправиться туда одной, осмотреться получше, изучить людей — их нравы, привязанности и надежды. Особенно остро тоска по новому чувствовалась теперь, когда подходил к концу срок ее «домашнего ареста»[25]. Елена невольно усмехнулась, вспомнив, как сорвала поездку на бал к царскому наместнику Кавказа. Конечно, сунуть ногу в кипящий котел было не совсем приятно, но воспоминание об этом рождало только смех: девушка знала, что на балу ей пришлось бы пережить мучения стократ большие.

Елена еще раз прикоснулась взглядом к нотам и сбросила их с пюпитра. Взяла в руки рисунок, который утром нарисовала перьевой ручкой, и внимательно рассмотрела его. Задумчиво поставила на пюпитр.

Ноты должны быть именно такими... Они должны указывать музыканту направление мысли, а не превращать его пальцы в молоточки музыкальной шкатулки.

Рисунок...

Елена плавно опустила руки на клавиши.

Созвучие грусти... ритм грусти... мелодия грусти. Что сказал бы об этом старик Мошелес? Вспомнились лейпцигские уроки, седой, вечно взъерошенный Мошелес, длинной указкой отсчитывающий ритм. Его густые, гневно подрагивающие бакенбарды... Несмотря на то, что давние ученики побаивались его и, в особенности, громких щелчков его указки, сама Елена почти полюбила тепло заботы, которое он так неловко прятал за грозными манерами[26].

Один за другим воспаряли в комнате звуки, густели, переплетались со звуками новыми, начинали растворяться, а обрывки самых старых ветер выносил в приоткрытые окна.

В мелодии было немного желтого, немного зеленого, чуть-чуть прозрачно-белого... Цвета были воздушны, напоминали солнечную акварель.

Поиск...

Попытка...

Ожидание...

Надежда.

Эти слова, словно узники в темницах, были заключены в разносящихся по комнате аккордах. Новые звуки, новые аккорды, новый ритм — все это дополняло мелодию, преображало ее, трансмутировало, словно некий элемент в тигле алхимика.

Поиск...

Попытка...

Надежда...

Надежда...

Еще чуть-чуть пурпурного, еще немного лилового. Здесь — порезче, тут — небольшая пауза. Надежда... нужно больше надежды. Где найти ее? Из чего создать? Как донести людям? Как научить их видеть эту музыку, словно картину; прикасаться к ней, словно к резьбе по дереву; понимать ее, словно речь[27]?

Пурпурные, лиловые, светло-голубые созвучия... Больше лилового, нет, светло-лилового... еще светлее... вот так — хорошо, вот так — как нужно. И еще раз тот же пассаж...

Поиск...

Попытка...

Попытка...

Поиск.

Умение надеяться. Умение верить. Умение надеяться. Умение мечтать.

2/4, 3/4, 2/4; синкопа...

Пауза... тишина. В тишине — тающие звуки.

С затакта возникает новая мелодия, дитя растаявшей. Все в мире имеет единую природу — одно исчезает, другое появляется; похожее на своего родителя или нет, оно — его продолжение. Берется семечко яблони и садится в землю. Растет яблоня, впитывая из земли не только силы, но и часть своего грядущего облика. Одна яблоня на песке растет, вторая — на хорошей земле, третья — близ болота, а четвертая — на самом болоте. Все они разными вырастут, даже если семечки из одного яблока были вынуты. Так и в музыке. Упало нотное семечко в сознание, а в сознании — грусть. И развернулась мелодия грустью, проклюнулась звуками и аккордами, выросла в тоненький стебель анданте, расцвела пурпурным цветком адажио, опала вянущими лепестками арпеджио... Обронила семена, а сама затихла, не устояла, смешалась с тишиною у своих корней... умерла, чтобы стать почвой для новых всходов. И когда они появлялись, сам пианист изумлялся: ведь из отгоревших диссонансов арпеджио возродилось к бытию огненное скерцо.

Решимость...

Самоотверженность...

Непреклонность.

Пронеслось лавиной вихревых пассажей и неожиданно оборвалось... затихло.

Все в мире так. Одно растет, второе увядает, третье вот-вот цветы распустит.

Руки Елены замерли над клавишами фортепиано, затихли звуки, продолжая мерцать лишь в глубине ее сознания... А взгляд девушки из далеких далей вернулся к рисунку, стоящему на пюпитре. Свадьба Красной Девы и Иерофанта[28]...

Некоторое время Елена рассматривала старательно скомпонованный рисунок, после чего рассмеялась и разорвала его в клочья.

Какая бумага объемлет Таинство?

Осколок XII. Тифлис, 1848. Развалины аванпоста за окраиной города, зима

Кирпично-бордовые стены подвала с трудом удерживали низкий, плесенью покрытый потолок. Серый свет неспешно вливался сквозь узенькое зарешеченное окно, ручейками талого снега стекал по стене, булькал в лужах грязными, тяжелыми каплями. Казалось, вся сырость грузинской зимы искала прибежище здесь.

В уголке, сливаясь с вечно дремлющей мглой, пряталась от неизбежности одинокая девичья фигура. Осеннее пальто не спасало ни от липкой сырости, ни от колючих заморозков, но девушка не замечала колотящего озноба. Третий день кряду сидела она на полу и, обхватив голени руками, прижималась лбом к своим коленям... Несмотря на холод, ее лицо покрывала испарина; из глаз то и дело бежали слезы. Ее сознание было настолько подавлено трагизмом и нелепостью рассыпающихся на части обстоятельств, что упорно смешивало реальность с иллюзиями, а разочарования — с надеждами.

«Вы делаете большую ошибку...» — слова, произнесенные всего несколько дней назад, казались серыми и блеклыми, словно воспоминание, сохраненное лишь прихотью памяти.

«Вы делаете большую ошибку...» — эти же слова вспыхивали вдруг, словно сухая хвоя, брошенная на угли костра.

«Вы очень хорошо знаете, что достаточно стары, чтобы быть мне дедушкой[29]!!!» — едва не выкрикивала Елена, будто и не в подвале находилась, а в том страшном, безумном дне.

Широко распахнутыми глазами смотрела она перед собой, в тысячный раз надеясь переубедить вице-губернатора Эриванской губернии Никифора Васильевича Блаватского. Но через старческие черты проступала вдруг кирпичная кладка, полоски белесого мха на ней и потеки сырости... и девушка в немом отчаянии заламывала руки, прежде чем с плачем вновь уткнуться лицом в колени.

...Родственники не захотели даже попробовать убедить Блаватского отказаться от полученного обещания, а бабушка была больна и ничего не могла поделать[30]. Сам же Блаватский не собирался упускать молодую и успевшую ему приглянуться невесту[31]. Он и слышать не хотел о расторжении помолвки. Не зная, что предпринять, Елена бежала из дому; не зная, куда направиться, она бродила по Тифлису, пока не пришла в себя в подвале полуразрушенного аванпоста[32]. Конечно, здесь не было башни из поломанных стульев — одна лишь плесень и талая вода... но отблеск воспоминаний привел ее к стене под окном и убедил, что все наладится, если только она сумеет пережить этот кошмар... Находясь на грани отчаяния и умалишения, Елена медленно проваливалась в холодный, сыростью пропитанный сон.

«Наша Елена вообще не собирается замуж», — усмехнулась горничная, многозначительно подмигнув подруге.

«Да, — вспыхнула в ответ Елена, — именно так. У меня нет никакого желания быть чьей-то... игрушкой. То, что вы называете любовью, — не больше чем похоть, а истинное значение этого Слова разменяно и позабыто. Если какой-нибудь молодой человек заговорит со мной о “любви”, я пристрелю его, как собаку, пытающуюся меня укусить[33]».

Подружки рассмеялись, отчего Елена вспыхнула еще больше.

«Молодой человек... — передразнила гувернантка. — Ишь, чего наша Елена возжелала: чтоб ей объяснялись в любви молодые люди!.. Да из-за вашего характера ни один молодой человек, пребывающий в здравом рассудке, на сто шагов к вам не приблизится! Нужна ему такая жена, как же! Что там говорить... ни один мужчина вообще не захочет взять вас в жены! Даже тот старикан, над которым вы вовсю потешаетесь, называя “общипанной вороной”, — даже он будет смеяться, как над анекдотом, если ему предложат жениться на вас!..»

 

— Господин Блаватский... спасибо, что согласились принять меня... мое дело не отнимет много времени — я лишь хотела предложить вам стать моим мужем[iv]...

— Нет!!! — закричала проснувшаяся девушка, но неуловимая паутина видения растворилась в воздухе, обнажив под собою все ту же кирпично-бордовую кладку.

Нет... — плакала девушка. — Нет... Все наладится, все решится...

— Все наладится... — шептала она, сквозь слезы погружаясь в новый сон.

 

...Холодный ветер сносил в сторону пар дыхания. Елене Петровне с трудом верилось, что еще пару дней назад они мучались от жара пустыни, которая лежала теперь внизу желтым, искусно отделанным ковром. Разве могло быть, что всего неделю назад они изнывали от скуки в лачугах туземцев, когда их безжалостно заливал водопад сезонного ливня?.. В те дни полумрак сгущался после обеда, а монотонный грохот дождя доводил всех до безумия. А месяц назад они еще плыли на корабле, смиренно готовясь к неудаче и в то же время не умея позабыть о надежде.

Как изменчивы обстоятельства, в которых люди ищут Истину... Проходят десятилетия — человеческие мышцы дряхлеют, и кости расшатываются, но жажда Свободы все так же горит в этом состарившемся, но помнящем юность теле.

— А может, все — обман?.. — немного насмешливый и в то же время очень спокойный голос заставил Елену Петровну вздрогнуть. — Может, нет никакого Раджастхана, нет никаких такуров[v]... да и Истины тоже нет? Может, есть некая больничная палата, железная кровать и крепкие ремни?

Он был высок... Помня об этом с детства, Елена Петровна каждый раз заново поражалась росту Гулаб Лалл Сингха. И он...

— Ты говорил, что встретишь меня в Индостане, — смиренно ответила она, — и ты встретил. По-другому быть не могло.

Такур усмехнулся:

— Твоя логика приводит в трепет.

Здесь, на вершине горы возле своего замка, он обходился без гэргери[34], однако его дыхание было все так же неразличимо. Казалось, в этом мире он находился лишь малой частью своего существа, которой, впрочем, хватало, чтобы единственным замечанием поставить собеседника в тупик.

— Какова бы ни была моя логика, — едва слышно пробормотала Елена Петровна, — мне ее хватает.

Такур бесстрастно смотрел мимо, и даже нежность солнечного рассвета не могла смягчить отрешенность его глаз.

— Разве ты здесь ради себя?..

— Елена, мы обыскали весь Тифлис! Где ты была?!!

— Тетя[35], это уже не важно. Я вернулась... делайте со мной, что хотите. Грядущего не переменить ни вам... ни мне.

Осколок XIII. Тифлис, 1848. Дорога из Эривани в Тифлис, ранняя осень

 

Туг-дук, дуг-тук, туг-дук, дуг-тук, туг-дук, дуг-тук...

Сердце бешено колотилось в грудь, а конские копыта — в камни дороги.

— Но!!! — кричало охрипшее горло. — Н-н-нооо!!!

Туг-дук, дуг-тук, туг-дук, дуг-тук...

Свист плети, щелчок плети. Свист плети, щелчок плети.

Ветер хватал ее за волосы, ветер хлестал по щекам, ветер размазывал слезы.

— Н-но!!! Хэй-хо!!! Н-н-н-но!!!

Свист плети, свист плети, свист плети.

Не угнаться ветру. Не угнаться курдам.

Не угнаться страху...

Helen?.. — в дверном проеме возникло изумленное лицо Антонии.

— Антония, голубушка... как хорошо, что открыла ты... доложи, милая, Елене Павловне... доложи, что я... вернулась.

Helen... как вернулась? Куда вернулась? На вас лица нет...

— Антония, все потом... Мне необходимо... переговорить с бабушкой...

— Уже через день после свадьбы я пыталась бежать в Иран, но курд, который обещался помочь, обманул меня и выдал Блаватскому. Этот любвеобильный старикан только и знал, что требовать от меня исполнения супружеского долга, в ответ на что я посылала его к черту[36]. Господь — свидетель: я никогда не давала клятвы быть послушной своему «супругу»[37]!!! Все эти три месяца были адом, и если вы решитесь выдать меня, я наложу на себя руки, клянусь!!!..

— Елена Павловна...

— Потом, Антония... потом. На разговоры времени хватит...

В комнате было очень тихо. Все словно замерло... Родня и слуги, еще недавно суетившиеся вокруг, растаяли, словно воск, влились в лунные тени и теперь перешептывались друг с другом игрою воображения.

Как тихо стучало сердце...

Тук-тук... тук-тук... тук-тук... тук-тук...

Как неспешно, как мило... В последние месяцы сердце колотилось в ее груди, словно стиснутый в кулаке воробей.

Мерно поскрипывало окно. Открытое, распахнутое... окно, словно приглашение в небо. Едва заметно колыхалась занавеска — словно звездный свет сгустился в руках прекраснейшей из Пряльщиц...

В темных кружевах древесных крон подрагивали звезды.

Сон не шел. События отгоревшего дня проносились перед глазами Елены, словно извилистые повороты горной дороги. Казалось невероятным, что можно было пронестись этой дорогой настолько безумным галопом и не свалиться в пропасть... Елена усмехнулась, подумав о смерти и о так называемой жизни, которую она имела бы в качестве жены Блаватского. Нет... птица или умрет в неволе, или найдет способ вернуться к небу. Смирится с цепью лишь раб.

Ветер тихо скрипнул створкой окна. Горничная хотела закрыть его на ночь, но Елена так обожгла ее взглядом, что несчастная девушка пулей вылетела в коридор. Наверняка, затевая свою дурацкую шутку о женихах и женитьбе, она сама не представляла, к каким последствиям это может привести. Елена смотрела на звезды; их свет подсказывал, что таить обиду на горничную так же глупо, как и на саму себя. Колос не созреет без зерна, зерно не прорастет без пашни. Словно микроскопические зачатки грядущих действий, спят в человеке сокрытые наклонности, и обстоятельства жизни проявляют их подобно химическим реактивам. Шутка горничной, нервозность того дня — все это стало почвой; свойства раздражительности в характере Елены — зернами; женитьба с Блаватским... урожаем.

 

Елена помимо воли передернула плечами и отвернулась от окна. Звездные знаки были одновременно таинственны и обнаженны; они утешали и были безжалостны. Как много людей проходит отмеренный им путь «достойно» лишь потому, что избегает условий, в которых могли бы проявиться спящие в них негативности[38]? Сколько «героев» проявляет свой героизм лишь за обеденным столом? Сколько обеспеченных людей с легкостью рассуждает об «очищающих свойствах нужды»?.. Звездные знаки льются с небес, но им не пробить слой «мирской премудрости», которая налипает на людях, словно панцирь — на черепахе.

С самого детства ребенку рассказывают, что можно делать, а что нельзя, что хорошо, а что плохо... наказывают за одно и поощряют за другое — словно в животном вырабатывают рефлексы. Со временем над каждым порывом, идущим изнутри детского сознания, образуется целая прослойка ассоциаций: одни воскрешают в памяти окрик отца, другие — материнскую улыбку. В конечном итоге, все эти воспоминания обречены на смерть, а из трупа, раздувшегося и черного, появляется оскал «общественного мнения». И теперь, чувствуя возникновение внутреннего порыва, человек соизмерит его не со своей моралью или религиозными убеждениями, и даже не с надеждами родителей, но с тем мнением, которое бытует среди «уважаемых в обществе людей». И если «общество» утверждает одно, а внутренний голос — другое, последний будет усечен, урезан, а при необходимости и срублен под корень... Внутренняя мораль будет видоизменена под «общественную», а религиозные верования — под «церковные». Что бы ни делал человек, он будет твердить как заклинание — если так поступают «все», значит, так правильно... А поступки, страстно желанные, но порицаемые «обществом», будут совершены в тайне. И «уважаемым» останется не тот человек, чьи поступки безупречны, но тот, кто умело сокрыл их осуждаемую часть.

Осколок XIV. Тифлис, 1848. Беседка в саду усадьбы Александра Чавчавадзе, весна

Маленькая птичка, наклонив голову, смотрела на Елену; девушка же из своего укрытия в беседке разглядывала выходящие в сад зальные окна. Изнутри доносились голоса ее родни, некоторые из них нарастали, другие становились тише... Они словно кружились в каком-то неземном танце, грациозно принимая то ведущую, то ведомую роль.

— Чив-чив, — чирикнула птичка.

— Чив-чив, — чирикнула она снова.

Елене подумалось — у скольких букашек замерли в этот момент их крохотные сердца. Мелодичное звучание птичьего голоска было для них страшнее раскатов тигриного рыка. Еще раз посмотрев в сторону особняка, Елена рассмеялась, думая, как сильно сжимается ее собственное сердце от звуков такой непринужденной беседы.

«И куда же вы определите меня?..»

Три дня назад Елена узнала про «семейный совет», на котором должна была решиться ее участь. На весь первый день она схоронилась в бабушкиной библиотеке, ища успокоения среди близких сердцу книг... Но каждая строчка говорила о следствиях, которые неизбежно пожинает тот, кто порождает причины. Второй день она провела возле скучавшего по ней пианино... Но звуки мелодий лишь бесконечно отражались от стен, напоминая, что сотворенное вернется к творцу даже после мытарств. Третий день она сидела в саду, прячась в заплетенной виноградом беседке, словно в аванпосте. На виноградных лозах распускались листочки, и тень неумолимо ложилась на пол от каждого. Какое действие не оставит следа? Какой камень упадет на воду, сохранив нетронутой гладь? И кто может так надавить на стену, чтобы не почувствовать обратного давления?

Елене подумалось об Антонии, которая со слезами на глазах уговаривала ее сходить в церковь и во всем исповедаться. В тот вечер горели свечи, и ветер, как котенок, играл с огоньками... Елена обнимала плачущую Антонию и удивлялась, насколько же родными бывают чужие люди.

Идти в церковь... но что сказать Богу? «Отче наш, сущий на Небесах... Я вела себя плохо и совершила действия, которые по Закону, установленному Тобой, должны принести мне боль. Так как я боюсь боли, то прошу Тебя, Господи, — пусть Твой Закон обойдет меня стороной, а я обещаю больше не нарушать его».

Елена вздохнула и покачала головой — если даже отбросить все остальное, как можно давать подобные обещания?.. Неужели хоть один из ныне живущих людей может с уверенностью сказать, как он поведет себя в будущем? И если найдутся люди, столь хорошо себя знающие, откуда в них так неожиданно вспыхивает ярость, ненависть, обида или страх? Неужели, размышляя о сражении, хоть один солдат говорит себе: «А когда я стану в строй и увижу направленные на меня ружья неприятеля, то перепугаюсь до оцепенения и не смогу даже звука издать»?

Если люди, не устояв перед некоторым «запретным действием», со слезами на глазах клянутся никогда больше его не совершать, они, скорее всего, пытаются заглушить чувство вины самообманом. Ведь еще до проступка они знали — так поступать нельзя... но что же случилось с их пониманием? Желание, страсть, гнев или ненависть заслонили трезвость рассудка; биение крови заглушило голос совести; не осталось ничего, кроме человека и действия, которое не совершить он уже не мог. А когда прошло немного времени, стихла пульсация в ушах и вернулась способность рассуждать, нахлынуло раскаяние и чувство безысходности. И вот человек сквозь рыдания клянется себе: «Никогда более не поступлю так, никогда!!!» Он повторяет эти слова вновь и вновь — словно заклинание, совершенно не понимая, что если бы он был способен не поступить так, то не поступил бы в этот раз. Между грехом и победой над ним лежит вовсе не слезная исповедь, но огромный труд над своим сознанием — труд, который облагородит и преобразит чувства, эмоции и желания, — словно любовь садовника преображает заплетенные терниями развалины.

Исповедаться... Да какой вообще смысл в исповеди, если из года в год каяться пришлось бы в одном и том же?!.. И какой смысл говорить Господу: «Ты знаешь, что я грешен, я знаю, что я грешен, но я тружусь, пытаюсь превозмочь грех, и Ты знаешь об этом»?.. Какой смысл в словах, которые Господу ничего не добавят к Его Знанию?.. Что бы ни говорил человек, победы соблазна, равно как и победы человека, Господь увидит лишь в человеческих делах... Так какой же смысл пытаться убедить Его словами?

Елена смотрела в небо — на белоснежные облака, которые медленно покачивались на ультрамариновой глади, уплывая прочь.

«Отче наш... как я ни вела себя, скажи мне — было бы мое поведение более достойным, останься я жить с нелюбимым человеком, обрученная с ним лишь своей вспыльчивостью? Была ли бы я более близка к Твоей благодати, если б с самого рождения делала то, “что принято”, вопреки голосу совести? Если бы беспокоилась о тишине вокруг меня, не обращая внимания на то, сколько затаенных обид осталось в моем сердце? Что лучше, Всемогущий, учтиво лицемерить или прямо говорить, во что веришь?

И... скажи, Господь мой, о чем беспокоятся люди, собравшиеся в гостиной, — о том, как помочь взбалмошной, но всегда искренней Елене, или о том, как выбраться из позора, в который погрузила семью Елена, никуда не годная?.

Как птичье чириканье — букашку, так же успокаивали ее переливы голосов родни...

Helen...

— Заходи, Антония, заходи, милая...

— Тебя отсылают к отцу в Петербург... договорились, что он встретит тебя в Одессе.

Елена улыбнулась, беря гувернантку за руку. Какие чистые и красивые были у нее глаза...

— О, нет... они отсылают меня к «отцовской руке». Надеются, что года через полтора я вернусь к Блаватскому вполне вразумленной замужней женщиной.

— Что сделано, то сделано, Helen, ничего не переменить... назад уже не воротиться.

— Нет, что ты, Антония, — рассмеялась Елена. — Теперь только вперед.

Краем глаза она уловила быстрый взгляд Антонии, но от этого расхохоталась еще звонче.

— Ты что-то задумала...

— Конечно, Антония. Но постарайся никому не говорить об этом... особенно моей тетушке.

— А Елена Павловна?.. Она наверняка заподозрит...

— Моя бабушка поняла, к чему все идет, еще когда я прискакала из Эривани.

Антония молчала... Так же молчала Елена. Они думали об одном и том же, и годы, проведенные вместе, наградили их привилегией молчать об этом.

Так они и расстались, а утренний ветер сворачивался вокруг подсвечника сонной змеей, едва заметно касаясь огоньков своим дыханием.

Осколок XV. Поти, 1848. Остановка по пути в Одессу

— Елена! Елена!! Ну посмотрите, что вы натворили! Мы таки опоздали на пароход, что теперь делать???

— Не шуми, Авдотья, — Елена с озорством рассматривала полоску темно-серого дыма, которая стелилась над водой у самого горизонта[39]. — Я что-нибудь придумаю.

— Знамо мы эти ваши «придумаю»... Лучше б не «придумывали» ничего, а делали, как было решено. От ваших «придумываний» одна голова болит.

Елена рассмеялась и вскочила на ездовую лошадь.

— Селитесь в гостинице, а я наведаюсь в порт. Может, нас ждет другой корабль...

— Как называется ваше судно?

— «Коммодор», юная госпожа.

— Куда вы направляетесь?

— Мы следуем в Константинополь через Керчь и Таганрог.

Вода мягко плескалась о деревянную обшивку; легкая улыбка приподнимала уголки губ Елены.

— Я хотела бы осмотреть корабль...

Елена ворвалась в сумрачные комнаты гостиницы порывом тропического урагана... Она разбросала сложенные в чемоданах вещи в поисках чего-то, только ей ведомого. Она распахнула балконные двери и сдернула с окон тяжелые шторы, которые все равно не спасали от жаркого солнца, после чего благополучно забралась на подоконник и свесила ноги с внешней стороны окна.

— Ну что, Авдотья, разве не решилось все лучшим образом? — насмешливо спросила она через плечо.

— Решилось-решилось... — пробормотала за ее спиной старая прислуга. — Вот когда прибудем в Керчь, тогда и увидим, что у вас там решилось...

Елена звонко рассмеялась и устремила взгляд на пылающий от солнца горизонт. Некоторое время сидела без движения, а потом забралась обратно в номер и снова пробежалась по комнатам.

— Вот эта, чур, моя! — прокричала она со стороны, противоположной той, в которой только что исчезла.

— Да бери любую, непоседа, лишь бы спалось тебе хорошо.

— А вот спать тут нам не придется, Авдотья! Как жара спадет, так и выходим на паруснике...

— Что это за невидаль такая? — всплеснула руками старушка. — С чего это на ночь глядя паруса расправлять?..

Смех Елены донесся все из той же, выбранной ею комнаты:

— Чтоб поменьше сокрушаться о мелочах, надо побольше радоваться о главном.

— Порадуешься тут, — отвернулась Авдотья, — когда с контрабандистами дело иметь приходится.

За ее спиной Елена упала на просторную кровать и блаженно раскинула руки в стороны. Телом находясь в гостиничном номере Поти, душой она была уже далеко...

— Что такое? Что случилось? — сонная Елена выбежала на палубу. — Авдотья! Что тут происходит?..

Девушка была явно не в себе, она чуть было не бросилась вперед, не замечая поручней и морских просторов, которые раскинулись за ними.

— Тише, голуба, — прижала ее к себе Авдотья, — ничего не стряслось, все, как ты хотела... Вчера вышли из порта...

— Как вчера? Что ты говоришь? Мы уже дня три в плавании...

— Да бог с тобой, Леночка...

— И что это за таможня такая? Что делать теперь?..

Авдотья перепуганно смотрела на девушку.

— Что молчишь? — не унималась Елена. — Прятаться пора. Только в этот ваш тайник я не полезу, и думать забудьте. Не полезу, сказала, что непонятного?

— Лёля, — несмело позвала ее Авдотья. — Ленуша... пойдем-ка в каюту, а то тут солнце жарит, еще хватит тебя...

Словно сомнамбула, Елена позволила увести себя с палубы и уложить в койку. На ее лоб легло смоченное водой полотенце, и через некоторое время девушка погрузилась в тревожную дрему. Койка плавно раскачивалась под ней, словно была матросским гамаком; по потолку метались юркие блики от волн[40]...

Волны тихо плескались в борта каика. Елена оглянулась на темный силуэт «Коммодора», выделяющийся на фоне звездного неба, и заметила стюарда, все так же стоящего на корме[41]. Ей захотелось крикнуть ему на прощание что-то хорошее, но, вовремя спохватившись, она лишь помахала рукой. Стюард поднял руку в ответ и ушел с палубы, стараясь двигаться бесшумно. Елена представила, каким гневом встретит шкипер следующее утро, и едва слышно захихикала.

Впереди раскинулись огни Истанбула, на темной горе величественно возвышался силуэт Софийского собора. Елена подумала о его сложной судьбе. Возведенный византийским императором на месте двух сгоревших предшественников, собор вобрал в себя не только наследие восточной цивилизации, но и составные части храма Артемиды Эфесской[42]. Построенный на горе в самом центре Султанахмета, собор долгое время служил местом прославления христианского Бога-Отца. Отобранный мусульманами, с тремя достроенными минаретами, он стал мечетью, в которой возносились хвалы Аллаху. Разрушая один храм для постройки другого, проливая кровь в сражении за город и накладывая штукатурку на лики христианской Троицы, — кому молились все эти верующие? Были ли они христианами? Или мусульманами? Разрушая древнее, чтобы построить новое, отрицая непонятное, чтобы утвердить привычное, — какого бога они славили? Разве есть такой бог, который скажет последователям: «Слава — вам, остальным — презрение»? Разве есть бог, который утвердит: «Разрушайте чужие алтари, чтобы построить алтари мои»? Или который благословит: «Пусть не останется другой веры, даже если при этом не останется других народов»?..

Какой бог способен оправдать убийство неспособностью понять убитого; нетерпимость — неумением не презирать необычное; ложь — незнанием, как вместить правду?..

 

 

 



[1] Данный девиз раджпутов настолько глубок содержанием, что вполне может вдохновить оккультиста-санскритолога на написание весьма объемного научного труда. Общепринятый перевод («Нет религии выше Истины» — девиз Теософического Общества), естественно, не может охватить весь смысл, сокрытый в этом грандиозном Символе. Среди более широких переводов можно отметить — «Нет Служения (Бытия, имеющего Цель) превыше Дхармы (Закона, направляющего Бытие)». Дхарма, в свою очередь, кроме «Закона», имеет еще два распространенных перевода: «Природа» (Мироздание) и «Долг» (Предназначение). В таком контексте перевод девиза приблизится к следующему виду: «Нет Служения превыше (того, которое посвящено) Божественной Эволюции». Естественно, под «Божественной Эволюцией» не подразумевается эволюция некоего «Божества», но правильная (санскр. Samma) Эволюция (трансформация, преображение) самой Природы. Такая Эволюция является Долгом и Предназначением всего живого, потому что через нее выявляется Единая Божественность, сокрытая под внешним разнообразием форм.

[2] См. [1, ч. VII, гл. 2, 3].

[3] [1, ч. VII, гл. 3].

[4] [2, гл. 3].

[5] «Буерак — так называются широкие долины приволжских гор. Это более или менее глубокие ущелья, в которых встречаются небольшие, но обильные водой источники...» [3, т. 1, с. 94].

Другими словами, прозвище, взятое ироничным пасечником, можно толковать как «Родник для ищущих Знания».

[7] «Гоммер де Гель в своих сочинениях... многократно упоминает о ней как о замечательно учёной особе, во многом руководившей им в его изысканиях» [1, ч. I, гл. 1].

Гоммер де Гель — французский путешественник и естествоиспытатель.

[8] См. [1, ч. I, гл. 2].

[9] Антония не получала от семейства Ган платы за свой труд — она получала пенсию по приказу Николая I, после того как, не имея ни родных, ни состояния, закончила с высшей наградой Смольный Институт [1, ч. I, гл. 5].

[10] На смертном ложе она произносит такие пророческие слова: «Ну что ж! Может, оно и к лучшему, что я умираю: по крайней мере, не придется мучиться, видя горькую участь Елены! Я совершенно уверена, что доля её будет не женской, что ей придется много страдать» [1, ч. I, гл. 8].

[11] Описание того, как Е.П.Б. проводила чтение мыслей, см. в [1, ч. III, гл. 4].

[12] См. [1, ч. I, гл. 9].

[13] Строки из повести матери Е.П.Б., Елены Андреевны Ган, «Суд света». Цитируется по [1, ч. I, гл. 8].

[14] Цитируется по [4, гл. III. «Космология», IX. «Философия и теософия»].

[15] Там же.

[16] См. [1, ч. I, гл. 1].

[17] См. [1, ч. I, гл. 1].

[18] См. [5, т. 2, гл. 1. «Церковь — где она?»].

[19] Например, Иоанн Креститель. См. [Лк. 1:15].

[20] Так, и «Светозарные Ангелы» падали, а «блудные сыновья» находили обратную дорогу к Отцу.

[21] См. [1, ч. I, гл. 6, гл. 9].

[22] Одна из гувернанток Е.П.Б. в далеком прошлом изображала для революционеров Парижа «богиню Свободы». Рассказывая об этом Вере и Елене, «...говорила она увлеченно и живо <...> [Елена] даже заявила, что всю свою жизнь она будет “богиней Свободы”» [1, ч. I, гл. 9].

[23] В [1, ч. I, гл. 12] говорится, что в юности Е.П.Б. «часто бывала в обществе, охотно танцевала на балах и посещала вечера», ссылаясь при этом на Желиховскую, сестру Е.П.Б. Однако сама Е.П.Б. отрицает подобное: «Я ненавидела так называемое “высшее общество”, как ненавидела лицемерие в любом его проявлении, и устремлялась всегда против этого общества с его нормами приличия», «Я ненавижу наряды, украшения и цивилизованное общество; я презираю балы, залы...» [2, гл. 4].

[24] «Когда мне исполнилось 16 лет, меня заставили однажды пойти на большой бал у царского наместника Кавказа. Мои протесты никто не хотел слушать, и мне сказали, что велят прислуге насильно меня одеть, вернее, раздеть, соответственно моде. Тогда я умышленно сунула ногу в кипящий котел...» [2, гл. 4].

[25] См. [2, гл. 4].

[26] См. [2, гл. 1].

[27] «Мозг воспринимает музыку как еще один иностранный язык. К такому выводу пришли ученые из Университета Ливерпуля, которые исследовали зону мозга, считавшуюся ранее связанной исключительно с функцией речи, у музыкантов...»

http://filolingvia.com/publ/156-1-0-1511

[28] «Если я примусь вещать вам о союзе, то есть о “бракосочетании красной Девы” с “астраль­ным минералом”, о философском камне (единении Души и Духа), то не захочется ли вам послать меня к черту?»

«...вскоре ни Парацельс, ни Кунрат, ни К. Агриппа уже ничему не могли бы меня научить. Все они рассуждали о “брач­ном союзе красной Девы с Иерофантом” и о “бра­косочетании астрального минерала с сивиллой”, о взаимодействии мужского и женского начал в опре­деленных алхимических и магических операциях». 

Письмо Е.П.Б. князю Дондукову-Корсакову [7, с. 249].

[29] Цитируется по [2, гл. 4].

[30] [2, гл. 4].

[31] Там же.

О силе чувств Блаватского можно судить по письму тете Е.П.Б.: «Время всё изглаживает, ушли всякие воспоминания. <...> Ко всему можно привыкнуть, так я привык к безотрадной жизни в Эривани. Ко всему сделался равнодушным, и хоть провались она — и это меня не тронет» [Письмо Н.В. Блаватского Н.А. Фадеевой, 13 ноября 1858 г.].

[32] См. [1, ч. I, гл. 12].

[33] См. [2, гл. 4].

[34] Гэргери — раджпутский кальян. Гулаб Лалл Сингх курил препарат из озона, находясь в ареалах обитания людей, потому что атмосфера, созданная поколениями их весьма резких, неуправляемых мыслей, была для него удушлива. «В письмах Махатм упоминается о том, как тяжко заболел Великий Учитель К.Х. после соприкасания с аурами долин и людей. <...> Так же и Учитель М., посещая Сикким для встречи с Е.П. Блав., почти всегда курил особый препарат из Озона. Между прочим, отсюда пошла легенда, что Махатма М. курит» [9, 01.08.34].

«Таким образом она из М. сделала Аполлона Бельведерского, ее пламенное описание его физической красоты заставило его не раз вскакивать в гневе и сломать свою озоновую трубку...» [10, письмо № 91, К.Х. — Синнетту. Полужирным выделено Ким К].

[35] У Е.П.Б. было две тети. Одна из них (Надежда Фадеева) была очень близка ей и по возрасту, и по духу. С другой же (сын которой, Сергей Юльевич Витте, особенно отличился в жизнеописаниях Е.П.Б.) отношения были довольно напряженные.

[36] «Как я говорила вам, во мне нет никакой женственности. <...> До 9 лет единственными “нянями”, которых я признавала, были артиллерийские солдаты и калмыкские буддисты». В [2, гл. 4] М.К. Нэфф ссылается на H.P.B.'s “Scrapbooks” («Альбомы» Е.П.Б.).

[37] По поводу супружеской клятвы см. [1, ч. I, гл. 12].

[38] См. статью Е.П.Б. «Полные челы и челы мирские».

[39] «Во время пути по Грузии она ухитрилась устроить так... что она и её сопровождавшие опоздали на пароход в Поти» [1, ч. I, гл. 12].

[40] Позже, когда Елена рассталась со своими родными в Керчи и без билета отправилась в Константинополь, произошел инцидент с таможней Таганрога. «Когда таможенники Таганрога поднялись на борт Коммодора, Елене срочно пришлось укрыться, чтобы не обнаружился лишний пассажир. Единственный возможный тайник в угольном трюме она сочла для себя неподходящим, и туда отправился корабельный юнга, а она, выдавая себя за него, отлежалась в его койке, сказавшись больной» [1, ч. I, гл. 12].

[41] «Позже, когда судно пришло в Константинополь, возникли новые сложности, и ей пришлось бежать на берег в каике, с молчаливого согласия стюарда, спасаясь от преследований шкипера» [1, ч. I, гл. 12].

[42] «Захватив Эфес, Византия начала разбирать храм Артемиды на составные части, чем и привела к его скорой гибели. Восемь зеленых яшмовых колонн были отправлены на строительство храма Софии в Константинополе. Многие элементы конструкции обрушились и были поглощены болотом, на котором стоял храм Артемиды, — именно таким был конец одного из Чудес Света, построенного на деньги самого Александра Македонского».

[Википедия]



[i] Описание поведения маленькой Е.П.Б. см. в [2, гл. 3]. Сама Нэфф полагает, что многие страхи Е.П.Б. происходили от страха, порожденного «...ее же галлюцинациями». Однако, исходя из некоторых замечаний, сделанных Е.П.Б. в письмах Синнетту относительно вопроса отречения Боваджи (в частности, в [15, письмо № LXXVII от 16 февраля 1886 года]), можно смело утверждать о существовании реального и могущественного ПРОТИВНИКА — ее личного и Дела, ради осуществления которого она пришла. Логично предположить, что многие детские страхи Е.П.Б. имели основу именно в осязании ею присутствия этой СИЛЫ, воспринимавшейся в виде тех или иных страшных образов. Более подробно вопрос Противника будет рассмотрен в контексте отречения Боваджи.

[ii] Синнетт передает с ее собственных слов:

«Она подтащила к стене стол, поставила на него столик поменьше, на него — стул, потом вскарабкалась на это шаткое сооружение... и, опершись одной рукой о пыльную стену, протянула другую, чтобы отдёрнуть шторку. Увиденное так поразило её, что она подалась назад, и шаткая конструкция тут же развалилась. Елена так и не могла потом точно сказать, что же произошло. Она потеряла сознание в тот самый миг, когда пошатнулась и стала падать, а когда снова пришла в себя, то оказалось, что она лежит на полу совершенно невредимая, столы и стул стоят на обычных своих местах, шторка задёрнута, и можно было бы подумать, что всё это ей привиделось, если бы высоко на пыльной стене рядом с картиной не остался отпечаток её ладошки» [1, ч. I, гл. 10].

[iii] «Луна является сейчас охлажденным отбросом, тенью, влекомой новым телом, которому переданы ее жизненные силы и принципы. Она обречена теперь на протяжении долгих веков преследовать Землю, привлекая свое порождение и будучи сама привлекаема им. Постоянно вампиризуемая своим порождением, она отомщает ему, пропитывая его своими губительными, невидимыми и ядовитыми воздействиями, излучаемыми оккультною стороною ее природы. Ибо хотя она мертва, но, тем не менее, еще живое тело. Частицы ее разлагающегося трупа полны деятельной и разрушительной жизнью, хотя созданное ими тело теперь лишено души и безжизненно. Потому ее излучения одновременно благодетельны и вредоносны, — обстоятельство, находящее на Земле параллель в факте, что травы и растения нигде так не сочны, нигде не растут с большею силою, чем на могилах; тогда как именно эманации кладбищ или трупов приносят болезни и убивают.

Подобно всем привидениям или вампирам, Луна — друг колдунов и враг неосмотрительных...» [6, т. 1, ч. 1. Комментарии к Станце VI. «Некоторые ошибочные представления...»].

Вопрос о более тонких аспектах Луны-Изиды будет рассмотрен позже.

[iv] Среди прочего следует упомянуть предысторию произошедшего. Почему именно Блаватский? Ведь в обществе было множество «столпов», преуспевших в основном в напыщенности и престарелости, каждый из которых легко мог быть охарактеризован (молодыми девушками) как «общипанная ворона». Так почему же именно Блаватский?

Как ни странно, у этих двух совершенно различных по своей природе людей нашлись общие интересы: «...в то время как все молодые люди смеялись над “магическими” предрассудками, он в эти предрассудки верил!» [7, с. 250. Е.П.Б. Дондукову-Корсакову, письмо № 4, 1 марта 1882, Бомбей]. Конечно, история умалчивает, вел ли Блаватский с молодой Еленой Ган подобные разговоры по той причине, что эта тема позволяла ему оставаться вблизи собеседницы и владеть ее вниманием, или же по причине собственных оккультных интересов. Однако беседы молоденькой девушки и глубокого старика не могли не стать объектом насмешек со стороны тех людей, кто прежде был уязвлен остротами самой Елены. Вполне возможно, услышав, что «она нашла жениха», Елена и произнесла слова о том, что Блаватский больше напоминает ей «общипанную ворону». Однако и это является личным предположением автора.

И, несмотря на то, что в этом же письме Дондукову-Корсакову, поясняя свое замужество, Е.П.Б. указывает: «Он так часто говорил мне об эриваньских колдунах, о тайных науках кур­дов и персов, что я решила использовать его как ключ к этим знаниям», вполне очевидно, что данное решение пришло к ней уже после того, как родные отказали помочь расторгнуть помолвку (иначе, зачем было искать этой возможности?).

[v] «...громадного роста раджпут, независимый такур из провинции Раджастхан...» [8, гл. IV].

«Такуры играют в Индии ту же роль, какую играли в Европе средневековые бароны феодальных времен» [там же, прим. 55 в гл. VI].

«...восторжествовавшею расой Солнца: раджпуты (потомки последнего) воспевают еще до сей поры победу свою над врагами» [там же, гл. I].

«Такуры почти все ведут свой род от Суръи (солнце)...» [там же, гл. IV].

Из сопоставления этих цитат можно сделать вывод о том, что такур — это социальное положение, которое занимали представители расы раджпутов, потомки Солнца.

                Оглавление романа         1     2     3     4     5         Предыдущие мозаики         Следующие мозаики