Е.П.Б. Краткое жизнеописание Елены Петровны Блаватской (1831-1891)

                Оглавление романа         1     2     3     4     5         Предыдущие мозаики         Следующие мозаики

Мозаики. Дорожные
Осколок I. Между 1848 и 1850, Египет
Осколок II. Между 1848 и 1850, Египет
Осколок III. 1850, Париж
Осколок IV. 1851, Лондон (1), апрель
Осколок V. 1851, Лондон (2)
Осколок VI. 1851, Лондон (3)
Осколок VII. 1851, Лондон (4)
Осколок VIII. 1851, Лондон. Монастырь Галаринг-Шо (первая четверть 19 века)
Осколок IX. 1851. Пирс Квебека
Осколок X. 1851. Квебек
Осколок XI. 1851. Новый Орлеан
Осколок XII. 1851. Техас, равнины-прерии к западу от Остина
Осколок XIII. 1852, Перу. Холмистая местность в долине Чанкай
Осколок XIV. 1852. Перу, город Куско
Осколок XV. Конец 1852. Цейлон
Осколок XVI. 1853, Индия. Скальные храмы Эллоры
Осколок XVII. 1853. Динаджпур, Бенгалия, Индия
Осколок XVIII. Зима 1854, Лондон
Осколок XIX. Лето 1854. Морские широты выше Шербура
Осколок XX. Лето 1856 (два года спустя), Читторгарх I. Молитвенные балконы Виджая Стамбхи
Осколок XXI. Лето 1856, Читторгарх II. Молитвенные балконы Виджая Стамбхи
Осколок XXII. Лето 1856, Лахор. Окраина города возле мечети Бадшахи
Осколок XXIII. Осень 1856, Тибет I. Пещеры на склонах озера Пагонг-Тсо
Осколок XXIV. Осень 1856, Тибет II. Пещеры на склонах озера Пагонг-Тсо
Осколок XXV. Осень 1856, Тибет III. Пещеры на склонах озера Пагонг-Тсо
Осколок XXVI. Декабрь 1858, Псков. Особняк Яхонтовых
Осколок XXVII. Январь 1859, Псков. Особняк Яхонтовых
Осколок XXVIII. Март 1859, Санкт-Петербург. Гостиница «Париж»
Осколок XXIX. Имение Ругодево, несколькими днями позже
Осколок XXX. Весна 1860. Пересадочная станция между Задонском и Ростовом-на-Дону
Осколок XXXI. Весна 1863, Тифлиси
Осколок XXXII. Весна 1864. Дом Е.П. Блаватской в Озургети
Осколок XXXIII. Весна 1864. Река водного сообщения между Озургети и Кутаиси
Осколок XXXIV. Весна 1864. Тифлис
Осколок XXXV. Между 1864 и 1867 гг., лето, Греция
Осколок XXXVI. 3 ноября 1867, вечер. Поля при Ментане
Осколок XXXVII. 7 ноября 1870 , Одесса
Осколок XXXVIII. 1871-1872 год, Каир. Societe Spirite
Осколок XXXIX. 1873 год, апрель, Рю-дю-Пале, Париж
Осколок XXXX. 1873 год, июнь. Просторы Атлантики

Мозаики. Дорожные 

 

Самое прекрасное и глубокое чувство, какое мы можем испытать, — это ощущение таинственного. Оно есть сеятель всей истинной науки. Тот, кому незнакомы подобные чувства, кто не способен более удивляться и замирать в благоговении, тот все равно что мертв. Знать, что вещи, непостижимые для нас, действительно существуют, проявляясь как высочайшая мудрость или самая лучезарная красота, которую нашим убогим чувствам дано воспринять только в самых примитивных формах, — это знание, это ощущение лежит в основе подлинной религиозности. В этом смысле я религиозен. Я довольствуюсь тем, что с изумлением строю догадки об этих тайнах и смиренно пытаюсь воссоздать далеко не полную картину совершенной структуры всего сущего. 

Альберт Эйнштейн, «Мое кредо»[1]. 

 

Осколок I. Между 1848 и 1850, Египет

Рваный, еще горячий ото дня ветер прерывисто гудел в пламени костра. Оранжевые сполохи метались по шерсти спящих верблюдов и лицам примостившихся рядом караванщиков. Лишь двое людей (пожилой египтянин-копт и переодетая мужчиной девушка) все еще сидели у огня — неподвижно, словно вырезанные из эбенового дерева. Великая Изида кутала младенца-Египет в звездное одеяло, с полуулыбкой радости и сострадания прислушиваясь к его посапыванию. Неспешно шуршала песком ползущая мимо змея, да хохотала убегающая во тьму гиена.

Пожилой копт посмотрел на свою юную спутницу. Ее широкое, луноподобное лицо было спокойно, глаза — полуприкрыты, словно срисованные природой со статуи Будды. Она смотрела в костер, наблюдая, как огонь нежно и в то же время безжалостно играет с иссушенными ветвями кустарника. Египтянин внимательно изучал ее взгляд, зная, что в такие минуты в нем отражается истинная, глубинная суть человека.

Копт был в летах, но крепок телом... его сложенные по-турецки ноги без усилий помогали держать спину ровно. Он всегда носил с собой коврик для молений, похожий на намазлык, сшитый из полос черной, белой и серой шерсти. Кроме этого, он держал при себе два плоских бруска дерева небольшого размера: садясь, он подкладывал один под седалище, а второй — под левую ногу. Теперь, в пустыне, он оставил деревяшки в сумке: песок был податлив и легко принимал нужную форму. Его лицо, иссушенное солнцем и бесчисленными паломничествами к Бетэ Мэдхане Алем, Бетэ Марйам и Бетэ Гийоргис[2], было сосредоточенным, но бесстрастным; взгляд — пронзительным, но понимающим; голос — спокойным, но очень твердым.

Елена принимала участие уже не в первом паломничестве: они путешествовали вместе третий месяц... Давно поручив торговые дела[3] своим детям, сам копт ходил с караванами — иногда со своими как караван-баши, иногда с чужими как паломник. Он пояснил Елене, что законы Природы можно изучать лишь там, где человек не успел ограничить их толкование узостью своего ума, — то есть в местах, куда «цивилизация» добраться не успела. Обычно копт брал в паломничество одну или две книги из своей огромной библиотеки; в день он читал не более пяти страниц, глубоко размышляя над каждой прочитанной строчкой. Ночью он спал мало; садясь по-турецки, он мог сохранять полную неподвижность до самого рассвета. На вопрос Елены он ответил, что ее православная традиция также предписывает обрести успокоение ума в неподвижном теле, прежде чем перейти к молитве Святому Семейству[4].

Когда они посетили Бетэ Марйам, Елена поразилась соседству православного креста и анкха, анкха и свастики, свастики и креста римского. «Форм много», — коротко ответил ее удивлению копт. Сев по-турецки внутри храма у самого выхода, он надолго погрузился в созерцание. Елена, немного заинтригованная его поведением, опустилась на пол рядом. Когда копт открыл глаза, солнце клонилось к закату; рядом с ними переминался с ноги на ногу молодой послушник.

— Почему бы во время молитвы вам не встать на колени? — спросил он. — Это более подобает христианству.

— Христианству более подобает терпимость, — спокойно ответил копт, поднимаясь на ноги.

Послушник моргнул пару раз и поспешил за помощью к священнослужителям. Быстро прибежавший архиерей трепетно обнял копта, на глаза обоих навернулись слезы. Всю ночь они провели в беседе, касаясь очень глубоких тем христианского вероучения; наутро священник сказал, что с нетерпением будет ждать новой встречи. Копт улыбнулся и ответил, что из семени прорастает цветок, а из нетерпения — терпимость. Они обнялись на прощание, и уже к вечеру Бетэ Марйам растворилась в мареве пустыни.

Елена уносила с собой воспоминания о коптских скальных церквях и особенно о Бетэ Гийоргис, крыша которой совпадала с уровнем земли, а само строение уходило глубоко в котлован, вытесанный в скальной породе. Копт говорил, что сначала были вытесаны двор вокруг церкви и ее внешние формы; только после этого — внутренние помещения. Также он отметил, что работы по всем одиннадцати скальным церквям были проведены в течение жизни одного эфиопского монарха — Лалибэла, который и задумал построить их в XIII веке. На удивленный возглас Елены копт ответил с улыбкой, что, согласно легенде, Господь посылал на землю старательных Ангелов, которые по ночам сменяли каменотесов, — только поэтому столь титанический труд был закончен так быстро.

Однажды, во время ночной остановки, копт обратил внимание на рассеянность, наполнившую взгляд Елены, и спросил, о чем она задумалась. Елена ответила, что ей вспомнился парижский кофе с молоком, так называемый «по-французски». Она призналась, что ей очень захотелось выпить такого кофе... и она не знает, с какой стороны посмеяться над этим желанием.

— Нет, отчего же, — улыбнулся копт, поднялся на ноги и направился к верблюдам, — если вы действительно этого хотите...

Елена с интересом наблюдала за ним, однако угасающий костер давал мало света, и что делал копт с набранной из бурдюка водой, осталось для нее тайной. Через некоторое время старик вернулся и протянул Елене самую обычную глиняную чашку, полную ароматного, нежного кофе с молоком. Ошеломленная Елена пригубила напиток и на некоторое время потеряла дар речи.

— В парижском кафе я не пробовала лучшего, — сказала она наконец.

Стоящий на границе света копт едва заметно поклонился[5].

— Почему вы не присаживаетесь к костру? — спросила Елена, на что копт неопределенно улыбнулся:

— Скоро вы захотите вернуть мне чашку.

Елена рассмеялась:

— Вот уж нет! Поверьте, что я буду смаковать этот мокко[6] до самого утра...

Но вдруг девушка осеклась и, нахмурившись, заглянула в чашку. Словно не веря себе, еще раз поднесла ее ко рту и чуть пригубила. Ее растерянный взгляд столкнулся с искрящимся весельем взглядом копта, после чего Елена расхохоталась и выплеснула прочь холодную воду.

— Ну вы и кудесник, — сказала она, протягивая чашку. — Однако... минуту назад я была уверена... однако в чем же я была уверена?

— В том, во что хотелось верить, — копт отнес чашку к верблюдам и вернулся к намазлыку. — Как-то давно мой учитель рассказал мне весьма интересную притчу о дереве, которое росло при дороге, но было повалено ночной бурей; на его месте остался лишь пень причудливой формы. Под утро, когда свет солнца был еще призрачен, по этой, хорошо ему известной, дороге спешил к любимой юноша. Но вот — его глаз уловил некий необычный силуэт, и он вскрикнул: «Возлюбленная!», подумав, что она проснулась пораньше и вышла ему навстречу. Позже по этой же дороге пробегал разбойник. И его глаз уловил силуэт пня, однако он бросился наутек, будучи убежденным, что это лучник поджидает его. И каждый, кто в то утро проходил мимо одного и того же пня, поначалу видел что-то совершенно отличное от реальности.

Елена молчала, пораженная глубиной аллегории. Нельзя сказать, что она не задумывалась об этом раньше... Она часто вспоминала, как в детстве восторг ее мамы, о чем-то рассказывавшей отцу, сменялся отчаянием, когда он смеялся над ее верованиями, называя их абсурдом и наивностью[7]. В судилище своего рассудка Елена всегда принимала сторону мамы, уверенная, что отец намеренно опошлял ее мечты, желая утвердить свое интеллектуальное превосходство. Однако теперь, в первый раз в жизни, Елена поняла, что умысла не было — отец видел все именно так, как описывал. Чувство ошеломления охватило Елену, оно проникало в каждую пору ее кожи, рассекало на части ее сознание, делило его куски на молекулы и атомы. Копт, заметив ее шок, бросил в костер щепотку серо-черного порошка. Дымная вспышка и запах пороха вернули Елену к реальности. Следя за рукой копта, она подняла взгляд к небу.

— Есть вещи куда более интересные, нежели пень причудливой формы. Например, звезды. Нам кажется, что они движутся, — на самом деле вращается Земля. Нам кажется, что их свет жив и ярок, — на самом деле многие из них давно погасли. И, наконец, ни одной из них нет на том месте, где мы их видим. Даже Солнце, для нас ближайшая и самая яркая звезда, не поспевает за временем — настоящее Солнце заходит за горы раньше, чем это делает его иллюзия, обозреваемая нами. Или песок, — рука копта зачерпнула горсть песка и тоненькой струйкой ссыпала на дюну. — Сложно представить себе, что может быть мельче песчинки... Но с течением времени ученые изобретут приборы, которые помогут им обнаружить внутри пылинки огромнейший мир, который для населяющих его существ никак не меньше, чем Земля для нас. Елена, когда-нибудь вы и сами сможете проникнуть в тайны пылинки без каких-либо приборов, и она перестанет быть для вас мизерной и ничтожной и жалкой, для всех других оставшись таковой. Обретя способность прикасаться к мыслям и сознаниям животных, вы утратите умение питаться ими, хотя для других людей коровы и бараны останутся «подрастающим мясом». Если сто человек будут смотреть на один предмет, они воспримут его как сто различных вещей. Чем больше ум переполнен определенными образами, тем больше он будет склонен видеть их там, где ум трезвый уловит лишь слабое подобие[8]... Так и ваш ум, молодая Елена, был наполнен ароматом прошлого и поэтому принял воду, которой я магически придал подобие вкуса мокко, за сам мокко...

Отгорел костер, угли пульсировали алым. Звезды едва заметно подрагивали, когда Изида поправляла сползающее от беспокойного сна одеяло. Спали змеи, затихли гиены. Копт сидел неподвижно, глаза его были прикрыты. Елена сидела напротив — так же неподвижная, словно статуя, вырезанная из эбенового дерева. И как ни стремился ветер разрушить иллюзию, плоды знания зрели в ней. И только время и правильный полив отделяли мир от того момента, когда ему предстояло вкусить их терпкий, всепроникающий вкус[9].

Осколок II. Между 1848 и 1850, Египет

Пыльный луч тянулся сверху и наискось вниз. Он словно рассекал пространство, разделял миры.

Было тихо.

Несмотря на оживление Гиза, несмотря на то, что кофейня находилась практически в центре города и в ней толкались посетители, для Елены существовал лишь косой луч и блестящая, едва заметная глазу пыль. Словно горные облака, постоянно изменяющие свою форму, проносились мимо нее тени официантов-арабов, призрачно бормотали о чем-то надутые от важности европейцы... Елена неотрывно смотрела на окошко, которое подмигивало ей из-под потолка единственным на всю кофейню солнечным взглядом...

— Елена!!! Вот вы где!!! В самом деле, что за напасть?.. Вы очень напрасно решили не поехать к пирамидам, мы презабавно провели время.

— Графиня, я видела пирамиды не раз...

— Ну так и что? Я тоже не на пирамиды ездила смотреть. В этот раз собралась презабавнейшая экскурсия. Был даже английский полковник, — графиня понизила голос, словно сообщая о состоявшемся приезде царя инкогнито. — У него был такой взгляд, что я вынуждена была искать спасения за страусиным веером. Кроме того, к пирамидам ездили весьма интересные французы, тоже военные, и двое русских. Мы устроили под сенью Сфинкса настоящий пикник.

Графиня Киселева зашлась смехом, от которого Елена невольно почувствовала озноб. Из некоего потустороннего тумана проглянула вдруг темная комната с плотно занавешенными окнами. На огромной кровати со смятыми от горячки простынями сжалось в комок страдающее существо, исступленно коченеющее в объятиях смерти. Как хотелось этому существу жить! Как сильно цеплялось оно за каждую ниточку своей ночной сорочки, за каждую волосинку своего тела, за каждый слабый, уже едва различимый вдох. Католический священник, сидевший рядом, мерно начитывал «Pater Noster»[10], а его подопечные спешно выносили прочь карты таро, дощечки для медиумистического письма и прочие «неблаговидные приспособления»[11].

— Даже не верится, — продолжила все еще живая тень той умирающей тени, — что безграмотные и дикие египтяне могли воздвигнуть столь необычные сооружения. Наверняка, англичане помыкали ими уже тогда, — и графиня расхохоталась вновь.

Елена стиснула зубы... Пылинки дрожали в луче, словно испытывали страдания вместе с ней.

— Нам немножко не повезло со временем, графиня, — произнесла она устало. — Прибудь мы тысячелетием раньше, то обнаружили бы пирамиду, покрытую плитами из чистейшего мрамора и увенчанную золотой вершиной. Узрев «сияющий глаз» Великого Ра, мы замерли бы, как громом пораженные, а может, и распластались бы на земле, невзирая на свое пресловутое христианское вероисповедание. Рассматривая пирамиду в свете заходящего или восходящего солнца, вряд ли мы нашли бы слова, чтоб описать нежность и насыщенность целого сонма персиковых оттенков. Теперь нашему взгляду открыт не более нежели ее скелет — словно мы спешили к живописной горе, но, придя, обнаружили, что ураганный ливень смыл с нее сады, деревни, храмы — все... оставив лишь голый камень. И, созерцая эти весьма необычные, как вы сами отметили, останки, мы никак не наберемся мужества признать, что наша цивилизация не способна даже сформулировать вопросы, ответы на которые готовы дать древние египтяне.

Если их тайны настолько примитивны, может, вы объясните мне, каким образом дикари, не знавшие компаса, ориентировали пирамиды строго по сторонам света? Как вообще смогли они водрузить многотонные каменные блоки один на другой на высоте в сто пятьдесят метров? Как транспортировали их и откуда? Каким образом вырезали в каменоломнях блоки весом в сто тон? Почему использовали многоугольную кладку только на нижних уровнях пирамид Хеопса и Хефрена, и вообще, для чего? Откуда происходит само слово «пирамида» и при чем тут греческое «пирамис», если «пир» — это «огонь»? Почему периметр Великой Пирамиды, измеренный не в метрах, а в египетских «локтях», дает значение 365, то есть количество дней в году? Как могли безграмотные дикари уложить многотонные гранитные блоки в храмах близ пирамид так, что теперь между ними и лезвие ножа не просунуть? Медным зубилом какой именно конструкции обрабатывали они облицовку из гранита, чтобы получить такую гладкость совпадающих поверхностей? С помощью чего полировали лицевые стороны гранитных блоков? Как воздвигали обелиски, о массе которых я даже предполагать боюсь? Неужели не ясно как день, что наш «цивилизованный» мир столкнулся в Гизе с кладовой ответов?.. И лишь сами вопросы никак не появятся в наших умах: ведь вместо благоговейного трепета перед величественным прошлым, глядя на пирамиды, мы чувствуем желание... устроить пикник[12].

Елена устало замолчала, графиня же осматривала ее с изумлением, близким к шоку.

— Что с вами, Елена?.. Вы случайно не подхватили лихорадку? Вы, словно сомнамбула, бормочете какие-то... преабсурднейшие вещи. Может, вам лучше не допивать ваш кофе?

Елена с недоумением посмотрела на графиню и вспомнила вдруг о чашке мокко в своих руках... Рассмеялась, словно увидела ее впервые. Некоторое время смотрела на чашку с теплом, а потом прикрыла глаза.

— В ближайшее время я отправлюсь в Грецию: я сильно устала от Египта...

Графиня медленно присела за столик, внимательно глядя на девушку.

— Вам нужно показаться врачу. Мне думается, ваши «паломничества» не прошли бесследно для вашего мозга... И вам нужно...

— И мне нужно перестать тратить время попусту, — жестко перебила ее Елена. В ее глазах была печаль. В ее глазах была твердость и решимость. — Мне нужно посетить Грецию, мне нужно посетить Турцию и Сирию. Я даже не знаю, по каким еще странам мне придется путешествовать, прежде чем я найду то, что должна.

Должны?! — спичкой вспыхнула графиня. — Вы должны что-то найти?!!

— Ах... как сложно поверить в чужие поиски, — ехидно рассмеялась Елена, а потом вспомнила о чашке кофе в своих руках и осеклась. — Я выезжаю на днях, как только получу денежный перевод от отца. Если вас ничто здесь не держит, вы можете отправиться со мной... или оставайтесь в Египте — как душе пожелается. А я уезжаю.

Осколок III. 1850[13], Париж

Тяжелое, свинцовое небо с грохотом рушилось на землю... Оно разлеталось на сотни тысяч брызг в миллионах луж, оно стекало темными ручьями по кирпичной кладке домов, оно бурлило мутными потоками на обочинах мощенных брусчаткой улиц... Весенний ливень обрушивался на Париж с такой силой, словно пытался смыть с лица земли сам город.

Но вот — тучи разошлись, и сверкающие лучи наполнили улицы сотнями искрящихся сполохов.

По огненному от солнца переулку спешила вдаль молодая девушка. Она легко перепрыгивала журчащие ручьи; приставляя ладошку козырьком, она зорко прокладывала свой путь через зыбкое золотое сверкание. Ей был непонятен испуг парижан, которые не решались покидать свои дома, из окон провожая ее полными опасения взглядами. Быстрым шагам девушки вторили лишь птичьи голоса да мокрый шелест листвы.

— Helena... — лицо месмериста расплылось в блаженной улыбке[14]. — Моя дорогая... Вас не было так долго, что мы уже начали переживать, не покусился ли еще кто-нибудь на ваш драгоценнейший дар... Как же я рад вас видеть!

Елена бодро вошла в залу и присела в одно из больших кресел, которые стояли перед рядами простеньких стульев. Сейчас зал был пуст, но совсем недавно зрители сидели даже на полу[15].

— Прекрасный день, — сказал месмерист, присаживаясь во второе кресло. — Такая буря, такое напряжение... и какой финал!.. Словно партия скрипок в окончании скерцо...

— Я уезжаю из Парижа, — спокойно прервала его Елена.

Месмерист непонимающе моргнул, словно ударившись о невидимую преграду.

— Я уезжаю завтра, сама не знаю куда... хотя у меня есть планы приступить к изучению Каббалы. Как знать... может, в моем путешествии мне повезет встретиться с другом семьи и судьба укажет другое направление[16].

— Helena... но что вам не нравится здесь? У вас полнейший успех, люди скоро будут записываться в очереди, чтоб иметь возможность видеть вас... Эта неделя, во время которой вы избегали нашего общества, была наитруднейшей для салона. Месмеризм имеет великое будущее. Вы знаете, что он хранит в себе величайшие блага...

Взгляд Елены заставил месмериста осечься.

— Ваши слова верны, — отчеканила девушка. — Неверно «лишь то», что они покрывают. Чувствуя нервное истощение после многочисленных выступлений, я занялась собственным исследованием месмеризма. То, что мне удалось обнаружить, прояснило суть многих недоразумений. Но довольно... я здесь не для того, чтобы учить вас морали.

— Helena... о какой морали вы говорите? Что вам такое взбрело в голову? Мы помогаем людям, мы лечим их, мы...

— Вы набиваете свои карманы, устраивая балаганные спектакли из способности оказывать влияние. Это не месмеризм, мой дорогой друг. Это настолько же далеко от месмеризма, насколько стремление прикормить птицу ради продажи далеко от бескорыстного желания спасти ее от гибели. И естественно, что, прикармливая птиц на продажу, вы не заботитесь о качестве корма.

— Helena, я решительно отказываюсь понимать вас.

— И это хорошо, мой друг, — Елена откинулась на спинку кресла... пустота ее взгляда пробуждала мурашки на коже. — Подумай вы, что поняли меня, я расстроилась бы от неумения изъясняться. Вы, конечно же, поймете мои слова... однажды. По-настоящему поймете, но, Господь- пастырь... как же далек этот день...

...Перед своим внутренним взором Елена видела умиротворенную улыбку старика, который лечил нищих в парижских трущобах. Он рассмеялся в ответ на предложение Елены прийти в салон и пояснить, в чем истинная суть месмеризма. После они сидели в кафе, и старик рассказывал Елене о Месмере и его учении. Невольно вспоминая Парацельса и труды греческих философов, Елена с изумлением смотрела вслед старику, который уже уходил, спеша к паралитикам и бесноватым. На прощание он сказал просто, что, пока остынет его кофе, многие там остынут от жизни...

Елена прикрыла глаза и с большим трудом вдохнула затхлый воздух — стены комнаты, ее полумрак... все это давило, словно она была ныряльщиком, который учится дышать на большой глубине.

— Месмер пришел в этот мир не объяснять, как один человек может навязать другому свою волю, — тихо произнесла она. — Когда один человек заставляет другого делать что-либо — ограбление ли это банка или же неосознанные действия, осуществляемые перед публикой, — это не месмеризм, а гипнотизм. Франц Антон Месмер постиг, как передавать страждущим часть самого себя... причем лучшую часть... и как с ее помощью пробуждать, верно организовывать силы природы, дремлющие в людях и вокруг них. Но чтобы привести эти силы в действие и, тем более, принести таким действием пользу, мало иметь развитую волю или страстное желание. Необходимо приобщиться к той сокровищнице мудрости, которая направляла перо Месмера, когда он писал свои труды... Когда-нибудь и вы начнете... когда-нибудь... И начнете вы с астрологии. Мало-помалу постигая взаимопроникновенность влияния зодиака и планет, вы откроете, как в этом море сплетения космических сил возникает человеческая природа. Вы обнаружите, что люди оказывают на пространство и друг на друга влияние, в сути своей подобное планетарному; вы увидите коконы энергий, которые окружают людей и распространяются в стороны от них, постепенно теряя силу и свет... Заметите, как эти коконы смешиваются при общении людей... и поймете, насколько же сильно вы можете навредить человеку, вонзаясь в него кинжалом своего волевого императива[i]...

— Helena...

Елена тряхнула головой, словно отгоняя наваждение, и вновь посмотрела на месмериста — холодно и решительно.

— Ничего, — сказала она с усмешкой. — Не обращайте внимания. Забудьте все, что я вам наговорила: ведь некая «личность», которой вы себя воспринимаете, до столь далеких времен дожить не сможет[17].

— А теперь прощайте, — она поднялась с кресла и спешным шагом направилась к выходу.

Helena... постойте!.. — вскричал месмерист.

Хлопок двери оборвал его.

Юная девятнадцатилетняя девушка легко парила над полыхающей мостовой; она устремлялась вперед, словно перелетная птица, опустившаяся в густые заросли камыша лишь для того, чтобы днем позже покинуть их, спеша вслед за улетевшей стаей.

Осколок IV. 1851, Лондон (1), апрель

Пурпурный утренний свет десятками искр отражался в слезе, которая застыла на щеке неподвижно сидящей девушки. Девушка сидела на подоконнике — распахнутое окно походило на паспарту картины... Как когда-то, она отгородилась от всего мира, ее взгляд уходил в никуда, ее дыхание было редким и поверхностным...

Проскальзывая мимо, прохладный апрельский ветер разливался по полу комнаты, с интересом теребил странички «Четьи-минеи» графини Багратион.

Давний друг семейства Ган просила ежедневно читать вслух о житии святого, день памяти которого совпадал с текущей датой. Поначалу Елена читала без особой охоты, однако со временем жизнеописания святых начали все сильнее захватывать ее воображение. И чем больше Елена читала «Четьи-минеи», тем чаще один и тот же вопрос возникал в ее мозгу: почему, имея столь обширный опыт освобождения от рабства греховности, накопленный огромным числом подвижников, (и почитая их подвиги ежедневно) люди были столь далеки от свободы сами...

Открывая книгу, Елена раз за разом перечитывала в предисловии: «Поминайте наставников ваших, которые проповедывали вам слово Божие, и, взирая на кончину их жизни, подражайте вере их», после чего мысленно возвращалась к обозрению атмосферы лжи и лицемерия, которой было пропитано все так называемое «общество» — состояло оно из людей «высшего сословия» Саратова или же Тифлиса.

В который раз за последние годы Елена сталкивалась с одним из самых сложных своих вопросов: «Так в чем же смысл?» Проникая в него все глубже, девушка рассматривала книгу как сборник не жизнеописаний, но указаний, которым необходимо следовать в том или ином дне. «Четьи-минеи» все отчетливее проявлялись в ее восприятии не самостоятельным произведением, но сводом толкований к Библии, каждое из которых было выведено верою христианских святых, приложенной к ежедневности.

Концентрируясь на этом образе, Елена обнаружила, что некоторые толкования, некоторые жизни, описанные в «Четьи», были связаны с Библией словно сияющими канатами и за каждым действием такого святого стояло то или иное библейское наставление. Другие же описания были подобны каминной золе. Смотря в них, Елена не видела ни единой живой искры, никакой подоплеки из Любви и Милосердия. Слова казались блеклыми, предложения — выцветшими, подвиги — надуманными. Помимо воли Елена начинала видеть за ними совсем других людей, именам которых приписали совершенно несвойственное им поведение.

Около полуночи Елена почувствовала, что огромное напряжение, с которым она никогда еще не сталкивалась, начинает гореть в ее груди, отражаться болью в легких... В поисках облегчения девушка открыла окно и присела на подоконник, облокотившись спиной об откос. Ночной воздух освежил дыхание, прохлада вытеснила из мыслей духоту гостиничного номера.

Успокаивая сердцебиение, Елена смотрела на звезды. По причине то ли усталости, то ли нервного потрясения звезды казались ей подвижными, они кружили и парили совсем недалеко, подрагивая в такт с каждым ударом ее сердца... Но вдруг, с особенно сильной пульсацией, в их расположении Елене показались старославянские буквы, которые словно рассыпались по небу из корзины наборщика. Вздрогнув от неожиданности, девушка еще сильнее всмотрелась в формирующуюся картину... и чем более напряженным становился ее взгляд, тем в больший порядок приходили письмена в небесах... В некоторых местах Елена могла уже видеть слова, в других — только части слов. Она поняла вдруг, что небо осталось небом, а звезды — звездами, но прямо перед ее внутренним видением открывался некий чистый плат тончайшей материи, которая могла отображать тот или иной предмет, вещь или страницу книги, как бы далеко ни находились оригиналы.

С замирающим сердцем Елена всмотрелась в этот плат и с изумлением узнала страницу из «Четьи-минеи», на которой рассказывалось о подвигах и добродетели князя Андрея, за праведную жизнь названного Боголюбским[ii]. Ничего не понимая, девушка проникала взором все глубже и глубже в предложения и буквы, пока буквы не стали большими, каждая — словно церковная книга. И в этот момент девушка увидела, что каждая из них, в свою очередь, состоит из маленьких, едва заметно поблескивающих черточек. Елена изо всех сил напрягла свои силы, и каждая буква стала огромной, словно окно дома, а черточки обернулись крохотными письменами, сокрытыми в больших, словно зерна мака — в маковой головке.

«Андрей с тайным удовольствием видел случай уничтожить первенство Киева и сделаться главою князей российских... Сие грозное ополчение одиннадцати князей... шло с разных сторон к Днепру... два дня Киев оборонялся мужественно, в третий (8 марта 1169 г.) союзники взяли Киев приступом, чего не бывало дотоле... Победители, к стыду своему, забыли, что они россияне: в течение трех дней грабили не только жителей и дома, но и монастыри, церкви»[18].

Онемев от ужаса, Елена подалась назад, но вторая часть повествования, открывшаяся ей, была не менее жестока.

«И пограбили весь град, Подолье и Гору, не пощадив и церкви, святую Софию, митрополитов дом и все церкви, монастыри, и загорелось во многих местах. Тогда весьма ужасно было видеть: церкви и дома горели, людей всюду побивали — и невинных жен, и детей с плачем великим в плен тащили, имение все везде грабили, и не было ниоткуда помощи. Не только дома, но церкви все ограбили и обнажили, иконы малые ради окладов побрали, другие ободрали, книги и колокола все забрали. Суздальцы, смоленчане, черниговцы и другие все разнесли»[19].

Чувствуя, как немеют губы, Елена поняла, что маленькие буковки, из которых сложены большие, также не являются цельными. Когда они приблизились настолько, что детали стали видны, то раскрылись треском огня, криками детей и женщин, кровью на зазубренных мечах...

Придя в себя, Елена сбросила со своих колен «Четьи-минеи», словно шипящую змею... Книга упала на пол, ветер зашелестел ее страницами. В конвульсии страха и отчаяния Елена прижала ладони к лицу, словно пытаясь закрыться от всего белого света... Но перед глазами, помимо ее человеческой воли, возникла новая страница из книги: Геннадий Новгородский... архиепископ Новгородский, святитель[iii], ревнитель строгого уставного богослужения.

«...о вере никаких речей с ними не плодити, только для того учинити собор, что их казнити — жечи да вешати»[20].

Собор... о каком соборе речь?.. Кого необходимо казнить, жечь и вешать?..

«Были же те богоотступники осуждены проклятию: Захар чернец, Гаврила протопоп, Денис поп, Максим поп, Василий поп, Макар поп, Гридя дьяк, Васюк, зять Денисов, Самоха дьяк и некоторое количество от простых; и послали их в Новгород под стражею. Владыка же Геннадий... повелел их далеко за градом остановить, и поделал им шлемы берестяные, а платье их посмолил, и, посажав на клячи бездельные лицом к хвосту, велел же им с обоих сторон мешки великие наложить и на мешках написал так: “Вот воин сатаны”. И провезли их через град, а за градом повелел шлемы зажечь на них; и так все те... погибли»[21].

«...И пожгли их в клетке: дьяка Волка Курицына, да Митю Коноплёва, да Ивашку Максимова, декабря 24; а Некрасу Рукавову повелели язык урезать и в Новгороде Великом сожгли его. И той же зимой архимандрита Кассиана юрьевского сожгли, и его брата, и иных многих еретиков сожгли, а иных в заточение сослали, а иных по монастырям»[22].

Елена видела, как поверх страницы из «Четьи-минеи», затмевая канонический лик Геннадия Гонзова, медленно легла страница из летописи:

«В тот же год [1504] в июне Геннадий, архиепископ Великого Новгорода и Пскова, оставил престол свой за немощью, поневоле, поскольку, приехав с Москвы на свой престол в Новгород Великий, начал мзду брать у священников за ставления наиболее чем ранее... И выискали то князь Великий и митрополит и свели его с престола на Москву; и был в монастыре у Михаилова Чуда на Москве два с половиной года, тут и преставился»[23].

Сквозь кресты, нарисованные на мантии Геннадия, на Елену смотрели холодные, полные болотной жижи глаза... Их взгляд выражал презрение[iv].

«Куда забралась ты, девочка?» — из-за крестов донесся красиво поставленный, но исполненный яда голос.

От этих слов, от интонаций, с которыми они были произнесены, ледяной холод начал подниматься по позвоночнику Елены. «Глаза!!! Глаза!!!» — донеслось из далекого прошлого... «Пусть они не смотрят!!!»

Смех... Презрительный смех и пронзающий взгляд из-за мантии священника — словно зверь выглядывал из расщелины в скале.

«Как самонадеянна ты... — голос холодил внутренности, превращал их в хрупкие замерзшие мешочки. — Решила искать Истину, не подумав, сможешь ли выдержать предстояние перед Ней. И вот, пройдя тысячи километров и обыскав десятки земель, ты наконец прикоснулась к Ней... И что же ты делаешь? Ты закрываешь лицо в ужасе и отбрасываешь прочь книгу, которая приподняла пред тобой маленький лоскуток Ее Покрова».

Смех... холодный, немигающий взгляд... новый смех...

«Что же искала ты в своих странствиях, думая, что ищешь Истину?»

Елена чувствовала, как боль пронзает сердце, как горит ее ум и паника бурлит в сознании, словно вода в закрытом котле.

«Самонадеянность... В тебе жива одна лишь самонадеянность».

Словно поднимая тяжелые бревна, Елена медленно отвела ладони от лица. Раскрыла глаза навстречу колеблющемуся миру, смешанному с миром другим... навстречу подвигам, смешанным с ложью... навстречу Истине, смешанной с выгодой. Ее мутило, хотелось упасть, исчезнуть, раствориться в неосознании того, что начал вмещать ее ум...

Рассвет обратился лишь сонмом искорок, которые медленно сбегали по ее щеке...

Весь последующий день Елена провела вне гостиничного номера. Словно привидение, плыла она над землей, и все, что окружало ее, рассыпалось на миллиарды осколков, скрывающих в себе один и тот же леденящий сердце взгляд. Она обращалась к знаниям, полученным у вертящихся дервишей, у друзов горы Ливан, у бедуинов-арабов, у марабутов Дамаска. Она вспоминала все, изученное у некромантов и астрологов, все, что могло ей помочь выстоять перед напором ужаса и найти в себе силы[24]. Она думала о жестоких испытаниях, которые проходил каждый, становившийся на Путь познания; она говорила себе, что это неизбежно; говорила, что надо уметь идти дальше... Но рассыпающийся мир вновь и вновь обрушивался на нее, словно волна океанического цунами в далеком детском видении... И паника вновь возжигалась в ней.

Краем своего сознания она понимала, что на самом деле созерцает вовсе не разрушение мира, но лишь осыпание внешнего слоя штукатурки со своего собственного восприятия. Она осознала, что даже ее вера и понимание, во многом более свободные от лицемерия, нежели вера и понимание других людей, на поверку оказались скопищем глиняных брусочков разной формы, из которых, словно из игрушечных кирпичиков, она пыталась выстроить Храм Познания. И вот — случайное прикосновение заставило дрожать весь этот «Храм», а выпадающие со своих мест кирпичики рассыпались в прах, словно были слеплены Заблуждением из разнородных зернышек самообмана. И, стоя перед этим колеблющимся «Храмом», в котором она отслужила столько молебнов, Елена четко увидела, что каждому его кирпичику предстоит рассыпаться. Наверное, так чувствовал бы себя строитель Пирамиды, узнай он, что материал, избранный для каменных блоков, оказался негодным и Пирамиде в ближайшие дни предстоит обратиться лишь островерхой песчаной дюной. И, глядя на свое колеблющееся на ветру детище, Елена чувствовала, как панический ужас сменяется в ней бессильным отчаянием — предтечей новой волны паники.

Елена сама не заметила, как ноги принесли ее к мосту Ватерлоо.

На Лондон опускался вечер... Туманами полз он по улицам, кровавым отблеском играл на низких рваных облаках, которые казались Елене намокшими от крови бинтами, покрывающими смертельное ранение. Небо отражалось в Темзе теми же бинтами — только сброшенными на пол операционной. Елена ощутила вдруг, что хочет лишь одного — убедиться, что это была именно ее операционная, ее кровь и ее бинты, и что операция прошла неудачно, и жить ей осталось считанные минуты. Ей подумалось, что если сердце сейчас остановится, мир ничего не потеряет: ведь никому и никогда не удастся заставить людей понять, сколько «поднебесных храмов» выстроено из мелких окатышей грязи и самообмана. Думая об этом, Елена видела, как все новые и новые кирпичики выпадают из ее собственного «Детища», рассыпаются в полете и оседают на землю мелким крошевом. Все более толстый слой этого песка покрывал все вокруг — мост, улицу, ее лицо, дома... А она стояла, безучастная ко всему, наблюдая, как рушится самое ее жизнь. Грязные воды Темзы показались ей вдруг желанным ложем[25]. Паника ушла... остался лишь ледяной взгляд, который пронизывал весь мир, и она, стоящая у перил моста. И тишина... весь мир наполнила гудящая тишина. Ее «Храм» рассыпался, оставив после себя лишь островерхую песчаную дюну.

...Елена замерла, уже почти бросившись вниз. Ее внимание привлек крупный черный камень, блеснувший из песчаных волн ее прошлого... Он мерцал изнутри бесчисленными разноцветными искорками, словно был миниатюрным опалом[26]. Чувствуя, как ускоряется сердцебиение, Елена внимательнее присмотрелась к прожитым дням, лежащим перед ней волнами сухого песка. Среди шлака иллюзий и заблуждения слабо мерцали такие же маленькие черные крупинки, каждая из которых сияла изнутри золотым и бирюзовым. Крушение ее «Храма» вдруг увиделось несколько под другим углом. На ее глаза навернулись слезы, и одна из них побежала по щеке, насыщаясь цветами выгорающего заката. Девушка улыбнулась дрожащими губами, и вторая слеза сорвалась вслед за первой. Ужас исчез, растаяло даже отчаяние... Ей было спокойно, как никогда.

Елена медленно слезла с перил и, присев, подобрала крупный опал, который первым притянул ее взгляд. «Вот из таких камней должно строить Храмы», — подумала она и рассмеялась той глупости, которую могла совершить... и десяткам тонн крошева, которые предстояло перебрать в поисках Крупиц Истины. Умиротворенная улыбка освещала ее лицо — тем сильнее, чем более призрачным становился камень в ее ладони.

Когда вернулся мир, солнце уже село. Елена держалась за перила, и Темза катила под ней звездные волны. Недалеко стоял высокий мужчина... Посмотрев на него, Елена обомлела, потому что узнала Индуса из своих видений. В его руке радужно сверкал тот самый опал, который она недавно подобрала из крошева. Чувствуя, с какой мощью волна тепла и благодарности поднимается внутри, Елена еще сильнее сжала руками перила моста. Индус вдруг оказался совсем рядом. Его суровый взгляд лучился пониманием.

— Ты вернешь себе Камень, — спокойно произнес он, и Лондон содрогнулся от звуков его голоса — так, ни к чему не прикасаясь, сотрясает джунгли львиный рык. — И обретешь Деву. Я обещаю тебе.

Не в силах оторваться от его взгляда, Елена не думала больше ни о Камне, ни о Деве. Все казалось уже найденным, когда он был рядом.

Этой ночью Елена вернулась в гостиницу под утро. Взволнованная графиня Багратион долго отчитывала ее за неподобающее поведение. Елена с улыбкой слушала ее, думая о раскрытой записной книжке, лежащей на письменном столе[v].

Осколок V. 1851, Лондон (2)

— Елена, вы собрались провести в этом номере остаток своей жизни?

Улыбка:

— Антония, вас тут нет.

— То же самое я слышала от вас месяц назад. Вы задохнетесь в этом номере. И перестаньте мусолить «Четьи-минеи», вы бы уже или читали их, или отложили куда подальше...

— Ах, Антония... сколько во мне связано с этой книгой...

— Это не сувенир, Елена.

— Нет... конечно же, нет.

— Вам нужно выйти на свежий воздух.

— На днях я обязательно выйду прогуляться.

— Я настоятельно рекомендую вам посетить «Хрустальный дворец». Вам совершенно необходимо увидеть Всемирную выставку[27].

— Антония, ваш призрак успел уже мне уши прожужжать о прелестях Хайд-Парка.

— И что вы решили?

Улыбка:

— Я все еще думаю...

Осколок VI. 1851, Лондон (3)

Елена медленно шла по пропитанной жаром улице. Она не отправилась к «Хрустальному дворцу»: всемирная промышленная выставка мало интересовала ее... она покинула гостиничный номер скорее потому, что хотела избавиться от навязчивых забот своего воображения.

Жаркое солнце заливало переулки между домами густым, неподвижным воздухом... Вся природа Лондона словно затаилась в ожидании, пока время отобьет призыв к вечерней службе тяжело гудящим колоколом Биг-Бэна... природа и внутренний мир Елены находились в совершенном созвучии.

Елена не знала, куда идет; она не спешила, она не останавливалась, ее шаги следовали один за другим — словно звуки от капель, мерно падающих с намоченной дождем ветки. Ее мысли не взлетали языками пламени и не стелились влажным туманом. Словно орел, с лазурных высот отслеживающий бег грызунов, — так же она наблюдала за ленивыми скачками своего собственного мышления. Движения ее тела... покачивание волос и даже неторопливое дыхание — все это было объектом наблюдения. Вдох... жаркий воздух медлительным тягучим сиропом вливался в горло. Выдох... так же неторопливо он покидал ее тело. Размеренность прогулки стирала паузы между минутами, соединяла их в монолит безвременья, где один час отличался от другого лишь фасадами домов и видом на Темзу.

Но вдруг... Словно окно, в которое попал брошенный мальчишкой камень, покрылось трещинами спокойствие Елены. Ее дыхание замерло, ноги окаменели, а низвергнутое с лазурных высот сознание покатилось кубарем, рассыпаясь на сотни частей.

Он...

Сначала Елена видела только Его. Потом проявились дома улицы, мостовая, удушье в груди.

Как он оказался в Лондоне? Что делал на этой улице?.. Почему рядом с ним толпились какие-то индийские вельможи?.. Эти мысли молниями промелькнули в голове Елены, пока внутри нее зарождался импульс: к нему... к нему! к нему!!!

Взгляд. Его спокойный взгляд и жест: «Оставайся на месте».

Повинуясь, Елена замерла недвижимая; лишь ее легкие раздувались, словно кузнечные мехи, пока Учитель из ее снов вместе с другими индусами проходил мимо. Ушел... исчез за поворотом. Елена стояла, не веря... не зная... С трудом добралась она до лавочки в тени дерева и присела. Все в ее голове перемешалось, кровь стучала в ушах буддийскими колоколами[28]... ее руки и ноги дрожали. В голове кружилась одна мысль: «Он здесь... Он здесь... Он рядом...»

Придя в себя много позже, Елена подошла к повороту, который скрыл от нее Учителя. Улица вела к Хайд-Парку.

С замирающим сердцем Елена вспомнила совет Антонии.

Осколок VII. 1851, Лондон (4)

Хайд-Парк...

Где искать его?

Промышленная выставка с ее кричащей роскошью напоминала Елене кладбищенский крест, инкрустированный драгоценностями, — пройдут года, истлеет крест, вывалятся камни из своих креплений и исчезнут в размякшей от дождя глине.

Чувствуя дурноту и беспокойство, Елена с трудом нашла в переполненном парке уединенное место и присела рядом с маленьким фонтанчиком[29]. Тихое журчание воды и колышущиеся блики солнца успокоили ее сознание, созвали в один табун носящиеся по всей округе мысли. Елене вдруг захотелось остаться тут до самого вечера: фонтанчик напоминал островок разума в море безумия...

Беспечная роскошь пропитывала весь Хайд-Парк липким обманным возбуждением. Восхищенные «достижениями» технического прогресса — разве люди не напоминали рабов, трепетно склонившихся над сверканием позолоченной цепи? Тянущиеся к внешней красоте, они радовались, когда цепь оказывалась в их руках, и теряли чувства от благоговения, если ее удавалось обмотать вокруг шеи. Радуясь, что теперь их новое счастье никуда не сможет от них деться, они не видели опасности в том, что сами уже никуда не могут деться от него.

...Собираясь подняться на ноги и вернуться к своим поискам, девушка вдруг замерла — словно усталая птица, которую обняли лучи солнца.

Его взгляд был суров... Но все понимание, которое Елена надеялась получить от мира, уже находилось в нем. Вместе с ним к фонтану подошли несколько англичан, ведущих оживленную беседу. Они выбрали другую скамейку, и плеск воды разделил Сущее на два мира, не соприкасающихся ни единой точкой. М:. присел рядом с Еленой и тихо сказал, что позже ему будет необходимо переговорить с ней наедине, что ее помощь требуется в очень сложном и ответственном деле и что Елене придется провести три года в Тибете, готовясь к выполнению этой задачи.

Плескалась вода... На скамейке напротив сменялись лица и наряды... Побыв рядом с Еленой несколько минут, М:. вернулся к своим делам, однако девушка никак не могла избавиться от ощущения его присутствия.

...Вечером, укладываясь спать, она с трудом могла припомнить, как закончился тот день: его вторая половина была покрыта сиянием встречи. Учитель был рядом — незримо, но явственно, и сказанные им слова все более освещались пониманием, словно туман — утренними лучами.

Осколок VIII. 1851, Лондон. Монастырь Галаринг-Шо[30] (первая четверть 19 века)

Елена лежала на кровати в состоянии полудремы, и даже когда стрелки на часах подошли к полуночи, ее ум все так же оставался слишком возбужденным, чтобы погрузиться в сон. На ментальном плате своего воображения Елена заново и заново пересматривала встречу, лишь теперь отметив, насколько высок был Махатма М:.[31]. Его тихая речь была размеренна и исполнена мощи... именно так рокочет в горле льва еще не разлившийся по прерии рык. Его взгляд был тверд и всеобъемлющ; он не искал возможности видеть: сокрытое и явленное были для него двумя качествами одной реальности. Находясь с ним рядом, Елена испытывала чувство большой защищенности и покоя, словно росток, влажную землю вокруг которого согревал свет весеннего солнца. Многие англичане в Хайд-Парке вполголоса изумлялись — какое благородное зрелище являли собой индусы, особо отмечая того, который был «очень высок»... Находясь под впечатлением от встречи, Елена не нашла в этих словах ничего особенного, однако вспомнив о них теперь, удивилась подобному отношению к представителям «страны дикарей»[vi]...

Темные контуры соседних зданий уже начали проявляться на фоне рассветного горизонта, когда Елена переступила порог сна.

...Она видела монастырь кирпичного цвета с изогнутой пагодической крышей. Во дворе его цвела вишня, и белые лепесточки опадали на плиты двора искрами первой январской ночи. Перед вишней медитировал молодой монах. Он сидел на коврике из серой шерсти, рядом лежала метла.

Елена присела сама и, легко сложив детские ножки в полулотос, устремила взгляд внутрь себя. Она наблюдала, как воздух проникает в ее легкие, как легкие наполняют им кровь, как кровь бежит по артериям, подгоняемая ударами сердца. Она осязала, как кислород и другие вещества впитываются ее клетками, как крови отдаются углекислый газ и токсины... и как уже по венам она несется к печени и легким. Словно соки земли, впитанные корнями вишни и обратившиеся белыми опадающими лепестками, так же преображались в ней силы Космоса, принятые из воздуха, воды и пищи. В ее венах текли облака, ставшие дождем; зерна, ставшие колосьями; песни земледельцев, которые сажали рис; и лучи солнца, всех одарившие жизнью. Девочка все еще не была Еленой, хотя день ото дня прилежно становилась ей; и уже вряд ли можно было провести четкую грань между тем, кем она была раньше, и той, кем становилась теперь.

...Открыв глаза, она обнаружила, что молодой монах подметает двор; его метла легонько касалась каменных плит, а на губах теплилась едва различимая улыбка. На короткое мгновение монах остановился и ласково посмотрел на маленькую бхикшуни[32]... Этот мимолетный взгляд показался девочке прикосновением цветочного лепестка.

...Из окон второго этажа доносился говор голосов, каждый из которых напоминал приглушенное рычание льва. Елена знала, что там, наверху, разговаривают друг с другом Учителя — наиболее полно постигшие Мудрость и тем обретшие опыт в вопросах помощи другим. Их древний наставник Цзонг-Ка-Па заповедал: «Истина должна быть сохранена в тайне; Истина должна быть возвещена», — говоря о двух качествах, равновесно наставляющих тех, кто учился наставлять человечество... Единение с Истиной есть становление Истиной, и привить маленький росток к огромному баньяну можно, лишь сделав его частью дерева: в этом случае плоды ростка станут похожими на плоды баньяна. Однако для ростков других деревьев, которые не умеют плодоносить или находятся в видовой вражде с этим деревом, подобное приживление обернется гибелью... Так же и человеческие сознания могут быть ослеплены светом Истины настолько, что назовут его тьмой. Для одних встреча с Истиной станет началом новой жизни, для других же — проклятием, презрительно захлопнувшим двери к жизни как таковой. Двоякая заповедь Цзонг-Ка-Па указала Наследникам прививать человечество к Истине, не губя его.

...Наблюдая, как белые лепестки неторопливо опадают с вишни, Елена вполглаза соотносила их полет с такими же неторопливыми движениями монаха. Подметая двор, он излучал спокойствие и умиротворенность... Умея осязать несколько более тонкие материи, нежели земные, Елена любовалась красивыми серебряными узорами, которые оставляла метла на каменных плитах[33].

Когда двор был в очередной раз убран, монах неторопливо вернулся к своему коврику. Положил метлу на плиты и присел, без усилий сложив ноги. Теперь серебряные ниточки потянулись в стороны от его плеч, коленей и головы. Через некоторое время ровными переливами засветилась вся его аура.

Елена посмотрела наверх, на окно, из которого долетали голоса Учителей. Сверкающие разноцветные отблески плавали по внешней стене здания, они пропитывали всю кладку, заставляя ее мерцать, — так лучи света оживляют глубину драгоценных камней. Несмотря на величие и яркость многих отблесков, Елена без труда нашла среди них Индиго М:.. Она знала, что большинство Коганов, и Маха-Коган в том числе, были против новой попытки приобщить Запад к Единой Мудрости[34], потому что положение дел даже в частях света, много более развитых духовно, было далеко от совершенства... Из всей Земли лишь Индия была частично готова к тому, чтобы принять в пашни своего сознания семена Шестой Расы. Именно поэтому большинство собравшихся хотело сконцентрировать усилия Братства именно на Индии, оставив Запад его собственной карме. Из Учителей лишь Мориа и его любимый Брат Кут Хуми[35] находили все новые и новые аргументы за то, чтобы дать западным странам последний шанс.

...Белые листочки, словно маленькие лодочки, уносились прочь воздушными ручьями; монах снова подметал двор, выводя метлой похожие на изморозь узоры. Стихли голоса вверху. Махатмы покинули Галаринг-Шо через мало кому известный подземный ход. Один лишь Кут Хуми вышел во двор и ласково улыбнулся Елене. Мориа возник перед ней видением и сообщил, что Братство разрешило послать Западу Весть, указав вместе с тем, что полагаться можно лишь на свои силы. Елена знала, что именно скрывает его суровость, и поэтому молчала, успокаивая пламя волнения, возжегшееся в паутине нади — тонких каналов ее тела. Она пребывала в подготовке к воплощению, и теперь, посетив Галаринг-Шо в уплотненном астрале, она много больше была Еленой Ган, чем тем, кем чувствовала себя ранее.

Кут Хуми подошел к молодому монаху, который приветствовал его, сложив ладони у сердца. Ведя неспешную беседу, они прошлись по двору. Елена знала, что монах уже много лет готовится стать настоятелем монастыря, Хранителем спокойствия и мира его практикующей Сангхи. Она понимала, насколько доверяют ему Учителя, если избрали на роль Стража, следящего, чтоб никакая случайность не помешала течению их встречи. И теперь, не находя ни малейшей разницы между теми теплом и уважением, с которыми разговаривал он с Кут Хуми, и теми, с которыми он подметал двор, Елена сложила руки перед Ними тремя: отцветающей вишней, молодым монахом и Великим Учителем[36]...

...Проснувшись утром, Елена долго лежала в кровати не поднимаясь. Такое поведение было совершенно не свойственно ей, и лишь значимость размышлений, кипящих внутри ума, принуждала сохранять неподвижность тела. Словно Арджуна, целящийся в едва различимую мишень, она боялась поколебать ясность видения даже малейшим шорохом.

...Она поднялась много позже, когда солнце уже проливалось жаром на крыши домов, медленно оделась и неспешно спустилась на улицу. Она шагала в большой задумчивости и, несмотря на то, что главное решение приняла еще утром, теперь следопытом настигала каждый из порожденных им вопросов. Она понимала, что вскоре покинет Европу, и, прогуливаясь по улицам Лондона в последний раз, она прокладывала в уме курс грядущего путешествия.

Осколок IX. 1851. Пирс Квебека

Холодный, мерзлый ветер пропитывал осеннее пальто разреженной влагой. Леденящая сырость пробирала до костей; казалось, от нее не найти спасения даже внутри овчинного полушубка. Елена неподвижно сидела на чемоданах, вслушиваясь в ленивое похлопывание парусов за спиной... Пароход прибыл более часа назад, однако до сих пор ни один носильщик не подошел с предложением помощи. Некоторые пассажиры переносили багаж сами, однако большинство ожидало прихода «индейцев». Вспоминая плавание и краткие разговоры с капитаном, Елена теперь поняла значение его саркастических усмешек. Действительно, описания Америки Фенимора Купера несколько отличались от сбросившей иллюзии, продрогшей на мокром ветру реальности...

— Может... благородная мисс пожертвует... пару пенсов... нищему, бездомному человеку...

Елена с трудом раскрыла веки... от холода, казалось, замерзали глазные яблоки. Сопоставляя увиденную картину с тем, что так долго ожидалось ею, девушка не находила сил, даже чтобы усмехнуться. Не было перьев на голове или рубашки из оленьей кожи, не было украшений из хвостов горностая. Не было штанов, вышитых бисером, или томагавка в руках. Перед Еленой кутался в рваное пальто продрогший человек с темным, заплывшим от пьянства лицом... Запах перегара пропитывал все вокруг него, несмотря на ветер.

— Благородная мисс... всего пару пенсов... мне нужно кормить маленькую... — индеец негромко икнул, — дочь...

Словно жуткое привидение из далекого детства, словно лживые страницы «Четьи-минеи» — так же Елена рассматривала индейца.

— Бла... городная...

— Собери своих друзей, — жестко перебила она его, чувствуя внутренний толчок от подкатившей к горлу тошноты. — Перенесете багаж в гостиницу, получите фунт.

Глаза индейца расширились, мгновение спустя он уже судорожно кивал и, согнувшись почти вдвое, просил Елену никуда не уходить, не поддаваться уговорам «разных пьянчуг» и дождаться именно его.

Елена не стала смотреть ему вслед, она перевела взгляд на темнеющее вечернее небо. За ее спиной молчали свернутые уже паруса, и лишь волны, холодные и медлительные, все так же лениво плескались об опоры пирса. Девушка спокойно наблюдала, как солнце надежды медленно закрывается внутри нее лунной тенью. Но прошла минута, другая, трезвость рассудка победила разочарование: что ломает одних, то заставляет других лишь плотнее сжимать челюсти. Не могли индейцы все до единого пасть перед гипнотическим напором «цивилизации», опустившейся в разврате до самой своей низшей формы. Разве не нашлось среди них хотя бы нескольких, сумевших не обменять себя (свои идеи, мечты, самосознание) на навязанное этой девкой соитие?

В пабе было удушливо и мрачно. Свет камина и масляных ламп с трудом напитывал прокуренный воздух грязно-оранжевым туманом. Полные отупения взгляды обмазывали фигуру Елены лишь ею осязаемым дегтем. Провожатый повел ее к дальнему концу комнаты, где на скамье возле окна сидел старик-индеец в одеяниях вождя племени. Его лицо было изрезано морщинами, глаза — безразличны ко всему... его оленьи одежды были сальными, а перья на головном уборе — грязными от копоти и слипшимися[37]... Судя по их количеству, индеец некогда был отважным воином, однако, судя по их состоянию, он давно забыл об этом. Елена с трудом заставила себя присесть на ближайший стул, развернув его спинкой к столу, лицом — к индейцу.

— Я прибыла из Европы, — несмотря на то, что девушка говорила медленно, ее провожатый едва поспевал с переводом, — чтобы изучать традиции и верования коренных жителей Америки. Я хотела бы встретиться с шаманом вашего племени... у меня к нему есть много вопросов.

Вождь сидел все так же неподвижно, по внешнему виду было сложно определить, осознавал ли он происходящее.

— Я русская, изучаю тайные законы, — сузив глаза, продолжила Елена. — Мне нужна помощь человека, который понимает, как они действуют... Вы поможете мне встретиться с шаманом?

Вождь молчал. Елена, стиснув зубы, боролась попеременно с гневом и отвращением. Индеец прикрыл глаза и едва заметно кивнул.

— Выпей, вождь, — громила-лесоруб снисходительно поставил на скамейку рядом с индейцем стакан, на треть полный темно-коричневого пойла.

Сам он присел возле Елены и бесцеремонно уставился на нее... Елена почувствовала, как краска ярости заливает ее лицо, однако лесоруб подумал, что это от смущения. Индеец-провожатый впился в стакан жадным взглядом, однако вождь сидел неподвижно.

— Пей!! — заорал лесоруб и с грохотом опустил кулак на стол.

Вождь медленно выпил содержимое стакана. Слипшиеся перья на его головном уборе сонно подрагивали... уже давно олицетворяли они вовсе не солнечные лучи.

Осколок X. 1851. Квебек

Монотонное пение шамана изредка дополнялось гудящим ударом в бубен. В вигваме, который стоял на окраине города, было темно: коптящая плошка с тюленьим жиром давала мало света, а от углей очага исходило едва различимое алое мерцание. Провожатый указал на сваленные в кучу шкуры, и Елена присела, оставив ботинки и пальто у входа. Никак не отреагировав на появление гостей, шаман продолжал петь и время от времени бить в бубен.

Елена осмотрела вигвам — штанги, скрещивающиеся в дымовом отверстии, шкуры животных, устилающие пол, ритуальные бубны и маски, стоящие напротив входа, за спиной шамана.

Провожатый присел рядом с Еленой; на вопрос, что делает шаман, он ответил, что об этом говорить пока рано. Минуты растворялись в монотонном пении, гудение бубна покрывало бордовые угли пленкой пепла. Елена сложила ноги по-турецки и прикрыла глаза. Ей вспомнился сон, в котором она была маленькой девочкой, но прошлое прогорело в ней паутинкой воспоминания, и дымовое отверстие втянуло лишь сизую струйку.

...Когда начало светать, шаман все так же пел, ни на минуту не останавливаясь и не прерывая ритма ударов. Елена, всю ночь проведшая в борьбе с дремой, повернулась к провожатому, однако с удивлением обнаружила, что индеец исчез. Собираясь вернуться в город и задать ему трепку, она так же обнаружила, что растворились ее пальто и ботинки.

— Что это значит? — спросила она шамана сначала по-английски, затем по-французски, однако все то же монотонное пение было ей ответом.

Закипая, словно котел, Елена босиком отправилась в гостиницу.

...Она вернулась к вигваму вечером; ее встретило ни на секунду не прерывающееся пение и редкие гулкие удары.

...Индейцы в городе сторонились ее, однако один все же рассказал, что шаман, который ночует недалеко, лишился ума. Он ездит по близлежащим землям и бьет в бубен, призывая духов вернуть прошлое.

— Каждый, кто проводил ночь в его вигваме, сходил с ума, — добавил он с опаской.

И хотя Елена рассмеялась в ответ, горечь переполняла ее...

Вождь сидел на том же месте, его тело находилось в том же положении.

— Ты ведь понимаешь, что я говорю, — сказала Елена по-английски.

Взгляд индейца проходил сквозь нее.

— Мне не жалко ботинок, и хотя таких не найти во всем Квебеке, они ничто по сравнению со знанием, которое я ищу. Не нужно пытаться заполучить крохи хитростью, подставляя мне умалишенных. Я готова щедро заплатить тем, кто сможет дать мне настоящие ответы. Ты слышишь меня?!

Индеец сидел неподвижно, его взгляд пропитывал мироздание удушливыми парами спирта.

Выйдя на улицу, Елена вспомнила о солнечном затмении, которое увиделось ей, но лишь стиснула зубы и направилась к гостинице. Оставаться в этом городе не имело смысла.

Осколок XI. 1851. Новый Орлеан

Лазурные воды Мексиканского залива отливали поздней осенью в лучах заходящего солнца. В Новом Орлеане было мало деревьев с желтеющей листвой, однако воды залива менялись поразительно. Совсем недавно они искрились теплом, теперь же бронзовая гладь была по-осеннему сурова. Редкие облака мало напоминали о вчерашнем ливне, однако промозглая сырость все еще расползалась из мхов и оврагов.

Елена стояла на берегу и, скрестив руки на груди, смотрела за горизонт. Еще несколько дней назад она поняла, что ее пребыванию в Новом Орлеане подошел конец; теперь же думала о том, как добраться до Центральной Америки. С того самого дня, когда ее подозрения относительно вуду укрепились пояснениями М:., руины инков и ацтеков манили ее все больше...

— Госпожа Helena... — молодая девушка-негритянка стояла рядом... Девушка была знакома ей по ритуалам в хунфоре, но Елена никак не могла вспомнить, как ее зовут... — Госпожа Мари[38] хочет видеть вас...

Helena... — в комнате Мари было сумрачно от закрытых ставен, и язычки огня на черных свечах казались танцующими в воздухе. Голос доносился от стены, на которой среди едва различимых каббалистических символов виднелось распятие Христа[vii]. — Проходи, присаживайся...

Несмотря на холодок беспокойства, Елена присела недалеко от Мари — так, чтобы жертвенный столб не мешал разговору. Справа от нее потрескивали свечи, лицо же Мари оставалось в тени.

— Духи поведали мне, что ты собираешься покинуть наше братское сообщество...

— Да, госпожа Лаво, все верно.

— Мы чем-то обидели тебя?

— Вовсе нет...

— Мы не допускаем тебя к обрядам, которые ты стремишься изучать?

— Вы знаете, что я присутствовала на каждом.

— В чем же причина, Helena?..

Девушка молчала, думая, как можно (да и нужно ли) объяснить ей то, что поведал М:..

— Ты прибыла в этот город... сколько... месяц назад, два?.. Нашла нас, попросила о помощи в своих исследованиях. Никто не спросил тебя, что это за исследования. Ты понравилась нам, и мы тебя приняли. Ты была допущена на самые священные ритуалы, познакомилась с самыми тайными духами... выведала все, что могла, и теперь... уходишь?

— Я ухожу, потому что новое познание лежит вне Орлеана, — спокойно ответила Елена.

И хотя она видела лишь общие черты фигуры Мари, острый, холодный взгляд она почувствовала отчетливо.

— Ты много узнала... — в голосе негритянки слышалась насмешка.

— Наверное, да, — бесстрастно согласилась Елена.

На некоторое время в комнате повисла тишина... Шипели свечи, да гомонил снаружи город.

— Вуду разочаровал тебя? — голос Мари крался по полу, словно голодная пума.

— Об этом сложно говорить...

— Ты видела, сколько жителей Нового Орлеана приходит к нашим духам за помощью. Ты знаешь, как я получила этот дом[39]. Разве ты можешь утверждать, что наши духи не обладают силами обращать естественное в необъяснимое?

— Я и не говорила этого.

— Духи сообщили мне, что совет остерегаться вуду исходит от колдуна, которого ты зовешь «покровителем». Он пояснил причины?

— Нет, — солгала Елена. — Но я доверяю ему.

— Думаешь, он сильнее покровителей моих? — взгляд Мари мало-помалу раскалялся.

...— Любишь острое? — не дождалась ответа королева[40].

Елена почувствовала, как испарина выступила у нее на лбу, потому что на столике рядом с жертвенным столбом оказался стручок красного перца, которого еще секунду назад там не было.

— Возьми стручок, дитя, — Елена скорее почувствовала улыбку колдуньи, нежели увидела.

— Зачем мне это?

— Если твой колдун сильнее наших духов, все обойдется.

— Мне незачем его испытывать, — грудь Елены вздымалась от волнения, однако сознание оставалось ясным.

Зашипев от ярости, Мари швырнула в нее маленьким черным предметом... Защищаясь, девушка выхватила из воздуха стручок красного перца; переведя взгляд на столик, Елена увидела, что он опустел.

— Вот теперь посмотрим, — усмехнулась Мари и начала читать монотонные заклинания.

Елена отшвырнула стручок прочь. С истерическим хохотом в комнату забежала маленькая девушка-негритянка. Она отплясывала в экстазе, время от времени выкрикивая нечто нечленораздельное. В одной руке она держала широкий нож, в другой — заливающегося криком петуха. Елена поспешила уйти, однако еще долго ей казалось, что монотонные переливы голоса Мари и неестественный смех унси обволакивают ее, словно густой, липкий туман.

Осколок XII. 1851. Техас, равнины-прерии к западу от Остина

Сухой ветер подвывал в зарослях колючек, и пламя костра низко стелилось по земле. У огня сидели двое. Мужчина лет пятидесяти перемешивал угли под булькающим котелком, а молодая девушка полулежала на земле, накрытая большим куском бизоньей шкуры. В руке она с трудом удерживала металлическую чашку, из которой поднимался пар, отдающий горьким травяным запахом. Время от времени она задерживала дыхание и отпивала глоток, отчаянно сражаясь с тошнотой. Когда чашка опустела, девушка обессиленно легла на спину и, трясясь от озноба, натянула бизонью шкуру до самого подбородка. Иногда возвращался жар, но приступы были все слабее, лихорадка уступала место головокружению, сонливости и постоянной жажде.

...Три недели назад, покидая Новый Орлеан, Елена надеялась добраться до Мексики через Техас. Десяток попутчиков образовали сплоченный отряд, который, приплыв в Батон-Руж на пароходе, планировал направиться дальше через Сан-Антонио и маленький поселок на берегу Буффало[41]. Однако после Батон-Ружа настоящий злой рок овладел обстоятельствами. Не успели они переправиться через Сабину, как троих свалила лихорадка. Ни с того ни с сего лопнули по шву два мешка с мукой, а вместо бобов в нескольких мешках обнаружилась однородная гниющая масса. Лошади с пеной у рта ржали дни напролет, две околели. Небольшой, но на вид довольно прочный мостик обрушился, стоило путешественникам добраться до его середины.

...Встреченное племя индейцев рассказало, где найти шамана, а шаман без малейших сомнений признал в Елене источник всех бед.

— Вам лучше вернуться в город, из которого вы ушли, — сказал он. — На обратном пути духи оставят вас в покое. Если же вы решите идти дальше, то погибнете все.

На вопрос Елены, может ли он снять заклятие, шаман печально рассмеялся и принялся бить в бубен, недвусмысленно дав понять, что и так сделал немало.

Получив столь невеселый прогноз, компаньоны Елены не думали долго, однако сама она отрезала, что не вернется в Новый Орлеан даже за сокровища «Эль Касадора». С ней оставили лошадь, полмешка с сухарями и мешочек фасоли. Фыркнув вслед бывшим попутчикам, Елена в одиночестве поскакала в сторону, противоположную оришам[42].

...На третий день пути змея бросилась под копыта лошади, и девушка едва не сломала ногу при падении. А на пятый день у нее началась лихорадка. Силы все более покидали ее, и вскоре она уже не могла держаться в седле. Именно в таком состоянии — бредящую и находящуюся на границе смерти — ее обнаружил миссионер из Канады, отец Жак[43]. Он много времени уделял молитве и умело готовил ужасные на вкус отвары из древесной коры и трав.

Дни Елена проводила в полудреме, разделяя тень дерева с тарантулами и скорпионами, а по вечерам беседовала с канадцем. Они разговаривали о христианстве, а также о жизни видимой и ее многочисленных незримых тайнах. Отца Жака обрадовало, что Елена направляется в Мексику, а когда он услышал о ее намерении изучить руины Центральной Америки, то пришел в полный восторг. Время от времени лихорадка давала рецидивы, и тогда священник молился над бредящей девушкой до самого утра. Елене было радостно встретить такого человека здесь, в Америке: ведь это значило, что должны быть и другие, похожие на него.

Однажды Елена рассказала о Новом Орлеане и вуду. Отец Жак слушал ее, глядя в огонь жестким и немного печальным взглядом.

— В этом большая беда, Елена, — сказал он, когда молчание растянулось до восхода луны. — Когда слепой ведет слепого, они оба окажутся в яме. Та женщина думает, что, повесив распятье на стену и обрызгав выпотрошенного петуха святой водой, она оградилась от демонов? Распятие — лишь две скрещенные палки, а святая вода — лишь вода: для того, кто не имеет святости внутри. Бог — в добрых делах человека и сердце, болящем о других. В распятии же — дерево, а в святой воде — два смешанных газа.

Я неоднократно наблюдал одержание злым духом, и лишь в двух или трех случаях имело место так называемое «беснование» как финальная стадия — когда человек днями бьется в конвульсиях, выкрикивая при этом страшные ругательства. В остальном же я столкнулся с пьянством, развратом, а однажды — с непомерной жадностью. В тридцать с небольшим владелец компании по сплаву леса был седым от постоянного ужаса недополучить ожидаемую прибыль. Его особняк охраняла рота солдат, а каждого лесоруба, который горевал о том, что работы становится все больше, без разговоров гнали взашей.

 

Демоны и бесы входят в человеческое существо вовсе не через открытый рот, как предполагают многие наивные теологи, но через похотливые желания и несдержанность в какой бы то ни было форме. Не понимая этого, люди находятся в большой опасности — и тем большей теперь, когда так называемая «наука» во всеуслышание трубит, что невидимых сил не существует... И чем больше людей поверит, что гипотезы и предположения «науки» являются фактами, тем больший размах получит одержание. Не побоюсь предположить, что когда-нибудь это явление, самое гиблое для человеческого сознания, будет распространяться, словно лихорадка, в городах, где на тысячу жителей — один толковый врач[44]. И ответственность будет лежать не только на самих людях, которые, по незнанию и слабости натуры, поддаются похотям, но, в первую очередь, на этой самой «науке», которая не рассеивает суеверие людей, но все более усугубляет его.

Эта «наука» говорит, что отрицает Бога... А на самом деле подменяет Бога собой, требуя от загипнотизированных масс беспрекословного почитания своих «теорий» и помпезного поклонения своим «юродивым»[45]. Не умея пояснить ничего у себя под носом — ни силы притяжения, ни магнетизма, ни разделения атомов — и даже утверждая, что атом является неделимым, «наука смотрит вдаль» и, словно слепой дозорный, уверяет: «Бога нет, потому что я его не вижу!»

Не проводя исследований с тем, как меняется внутреннее состояние людей предающих, оскорбляющих, потакающих своим страстям, и наоборот, честных, теплых на слово, воздержанных от сладострастия, — что может посоветовать всем этим людям наука? Выпил человек вина и расслабился, перестал думать о бедах своих — «наука» скажет, что это хорошо. Но кто отметит, как беды, о которых он перестал думать сегодня, через несколько дней вернутся пустотой, много более сильной? И кто свяжет выпитый бокал с двумя другими, которые придется выпить позже, чтобы остановить в мозгу карусель дурномыслия? Кто проводит исследования о воздействии на нервную систему человека его необузданных желаний? Кто проводит наблюдения за причинами тех человеческих поступков, в которых уже не сам человек управляет своими действиями, но его желание управляет им?

Ну хорошо, я могу понять некоторых врачей: сказать представителям «высшего света», что каждый раз, поддаваясь страстному влечению, они открывают врата одержателю, — значит навсегда лишиться куска хлеба... Однако почему никто не проводит исследовательских работ с людьми, пребывающими в тюрьмах? Ведь они уже не сдержали ужаснейшую (и сильнейшую) из своих страстей и на некоторое время стали ее полными рабами... Почему никто не исследует, как влияла необузданность их похотей на постепенное вызревание преступления внутри них? Как потакание страстям во все более и более витиеватых грезах привело к тому, что желания выросли до невозможности сдержать их проявления в реальном мире...

Однако насколько же легче увидеть причины одержания в открытом не ко времени рту[46], нежели в неумении обуздать свою мысль, когда она обретает подобие селевого потока.

И, гневно перемешав угли, отец Жак закончил притчей:

— Канадские индейцы рассказывают, что когда-то давно старый индеец открыл своему внуку наиглавнейшую истину: «В каждом человеке идет борьба, очень похожая на борьбу двух волков. Один волк представляет зло — зависть, ревность, эгоизм, амбиции... Другой волк представляет добро — мир, бескорыстие, верность, доброту...» Маленький индеец, тронутый до глубины души этим рассказом, на несколько мгновений задумался, а потом спросил: «А какой же волк побеждает?» Ответом было неизбежное: «Всегда побеждает тот волк, которого ты кормишь».

— Миру нужна Истина, — отец Жак лег на спину и посмотрел на звезды, — как бы горька она ни была. Мои отвары принесли немало безрадостных минут той Елене, которая любит вкусное питье; но куда больше радостных той, которая на днях выздоровеет. В тебе, как и в каждом из нас, два человека. Но лишь один из них — твое будущее.

Осколок XIII. 1852, Перу. Холмистая местность в долине Чанкай

— Это здесь, — отец Жак спрыгнул с лошади и начал взбираться на ближайший курган.

Добравшись до вершины, он приставил руку козырьком и внимательно осмотрел окрестности... Однако Елена, пусть не столь энергичная, зато гораздо более внимательная, уже увидела то, что искал священник: серо-желтый оголовок выглядывал из-под земли возле копыт ее лошади. Когда отец Жак спустился вниз, Елена держала в руках скол берцовой кости[47].

— Дальше по дороге и немного южнее кости рассыпаны прямо на поверхности. С холма кажется, что там разбросаны сотни метров ветоши...

Елена отбросила скол и забралась в седло. Ей хотелось быть злой, но она испытывала лишь горечь.

...Менее чем через десять минут они спешились вновь... Здесь не нужно было присматриваться: перемешанные с землей, человеческие кости виднелись повсюду... а прямо перед ними вгрызались в грунт остатки довольно крупного карьера.

— Должно быть, рабочим приходилось топтаться прямо по скелетам, — невесело усмехнулся отец Жак.

— Похоже, что так, — Елена спрыгнула с лошади и спустилась в полуосыпавшийся котлован. — Скорее всего, захоронения вскрывались полукруглыми пластами... Собрав украшения и драгоценности из ближайших могил, они вывозили останки, чтобы не захламлять площадку. Конечно, немало костей падало с носилок и тачек... по ним ходили, черепа пинали, а ребра изламывались в труху... по краям карьера, должно быть, возвышались настоящие баррикады из костей... А когда кладоискатели ушли и карьер начал осыпаться, все это вернулось к своим могилам... Вот только снова забраться в них не смог никто.

Горькая улыбка изогнула ее плотно сжатые губы; отец Жак стоял рядом, на его лице играли желваки. Елена опустилась на корточки и легко высвободила из влажного грунта детский череп. В пригоршне земли, которую она зачерпнула следом, оказался один из маленьких шейных позвонков.

— Наверное, не стоит доставать лопаты, — подытожила она. — Увиденное превзошло даже мои, весьма пессимистические, ожидания.

Отец Жак отвернулся и прикрыл глаза. Едва справляясь с поднявшимся до горла сердцебиением, он медленно процитировал:

— В Трухильо, Перу, 22 июля 1577 г. дон Грасиа Гитеррес де Толедо явился в королевскую казну для передачи одной пятой части найденных сокровищ. Он принес слиток золота в девятнадцать карат, оцененный по весу в 2400 испанских долларов[48]. Налог в пользу короля составил 708 долларов, учитывая полтора процента — стоимость определения пробы золота.

Елена усмехнулась и положила кости на землю.

— 12 декабря он же принес пять слитков золота по пятнадцать и девятнадцать карат на 8 918 долларов, — продолжил канадец. — 7 января 1578 г. — большие слитки и пластины золота, всего сто пятнадцать штук по пятнадцать-двадцать карат, на 153 280 долларов. 8 марта — 16 слитков золота, четырнадцать-двадцать один карат, 21 118 долларов. 5 апреля — различные золотые украшения (пояса, изображения початков кукурузы и другие), четырнадцать карат, 6 272 доллара. 20 апреля — 3 небольших слитка золота, двадцать карат, 4 170 долларов. 12 июля — сорок семь слитков золота, четырнадцать-двадцать один карат, 77 312 долларов. В этот же день — золото, украшения в виде кукурузных початков, куски скульптурных изображений животных, 4 704 доллара[49].

— У вас прекрасная память, — сказала Елена, взбираясь в седло.

— Сумма всех находок составляет 278 174 золотых испанских доллара (или унции)[50], — подытожил отец Жак, после чего снял головной убор и некоторое время стоял в молчании.

— Иногда мне стыдно называть себя католиком, — сказал он наконец, запрыгнул на лошадь и стремительно ускакал прочь.

Осколок XIV. 1852. Перу, город Куско

— Вы уверены в своем решении?

Отец Жак умело скрывал волнение, и все же учащенное дыхание выдавало его.

— Я слишком долго искал Бога, — усмехнулся он, — чтобы продолжать поиски среди ряс и «таинств». Не думаю, что твой шаман сможет поколебать мою веру, потому что «Христос», устами Папы благословляющий ненасытность Своих «любимых» догматиков, давно умер в моем сердце. Мне уже не интересны наросты на дереве... Я хочу увидеть корень, одаривший его жизнью.

Елена вспомнила Лондон, день рушащихся миров и поздний вечер на мосту Ватерлоо. Если бы «храм» ее иллюзий не рухнул тогда, она продолжала бы принимать их за истину и теперь. Кто скажет, готов ли человек для встречи с истиной?.. Лишь сам момент встречи даст ответ.

— Урубамба[51] не шаман, — поправила она канадца, — а жрец Инти, бога Солнца... а бог Солца — это тот, у кого Солнце — Престол[52].

— Ты говоришь о конкретном существе?

— ...которое, я уверена, в разных религиях просто названо по-разному. Однако вы и сами сможете уточнить все, что пожелаете.

— Урубамба говорит по-английски?

— Нет, он вообще не говорит. Он видит и дает видеть. Но поспешим, потому что Куско слишком грязен для него, исполненный людскими мыслями, похотями и суетой. Мы с вами не чувствуем этого лишь в силу собственной зараженности. Однако для него такое место подобно комнате без окон и дверей, в которой один за другим лишаются сознания полузадохнувшиеся люди.

— Зачем же он идет сюда?

— Он хочет увидеть нас. На днях, в который уже раз рассматривая кладку Саксайуамана[viii], я наткнулась взглядом на старика-индейца, сидящего возле первой, самой высокой, стены. Меня удивило, что его ноги были сложены по-буддийски, — я часто видела такое в Астрахани. Направив лошадь к нему, я обратила внимание, что инка сидит возле того многоугольного камня, который неоднократно привлекал мое внимание[ix]. Когда я приблизилась, то почувствовала словно тепло от костра, которое расходилось в стороны от инки... с удивлением заметила у него в волосах два пера кондора[53]... Он почувствовал мое присутствие и, не говоря ни слова, предложил спешиться и присесть рядом. Я не колебалась.

Время от времени картины из моего прошлого или прошлого инки поднимались в моем сознании; что-то во мне словно беседовало с ним, и он воспринимал меня вовсе не как ту Елену, которую видите вы. Он общался со мной так, словно знал очень многое, что не известно мне самой. Он рассказал мне о прошлом великой цивилизации, об инках — достойных потомках великих предков... Я своими глазами видела свод их законов и со всей уверенностью утверждаю, что многие из них настолько похожи на христианские заповеди, словно их списали с одной скрижали[x].

Инка показал мне другие города, находящиеся недалеко от Куско, в которых сохранились остатки циклопических сооружений. Один из них, сплошь состоящий из храмов, надежно скрыт в джунглях. Если я верно поняла пояснения, пройдет еще пятьдесят лет до того момента, как европейцы получат доступ к его святыням[54]. Это необходимо, чтобы рассеялась энергия, собранная молебнами... Осмеяние подобных «неостывших» мест даже одним человеком может привлечь многие неприятности к его близким. Если же осмеивать будут десятки, пострадает весь их народ. Также инка показал мне город, покоящийся в глубинах Титикаки; его существование будет открыто лишь через двести лет[55].

Открывая доступ к своему сознанию, Урубамба внимательно следил за моим восприятием. Думаю, улови он проявление жадности, тщеславия или любого другого отблеска той части человеческой сущности, которую Парацельс справедливо называл «наследием животных», — и непроницаемая стена разделила бы нас навечно.

Когда инка уходил, я вдруг увидела этот квартал Куско, а также себя и вас, сидящих в седлах. И поэтому — мы здесь.

...Южноамериканские созвездия одно за другим выходили на небосвод... Сонно фыркали лошади.

— Однако почему инка захотел встретиться с нами именно в городе? — пожал плечами отец Жак. — Почему не позвал нас на горное плато, где ему было бы легче?..

Елена усмехнулась:

— Что нам дадут догадки? Давайте ждать.

— Странное дело, — продолжал размышлять канадец. — Мы уже довольно долго тут сидим... Время за полночь, и я, к примеру, чувствую сильное желание махнуть рукой и вернуться в гостиницу. Но в то же время мне хочется дождаться встречи... Мне хочется спать и, одновременно, бодрствовать; я думаю о тех, кто построил Саксайуаман, и, вместе с тем, о тех, кто строил католические храмы за моей спиной.

Елена видела, что ее спутнику становится все тяжелее. Обещанная встреча все более казалась ему призрачной. Рассказы Елены напоминали галлюцинации, а его пребывание рядом с ней — помешательство. Елена знала, что ложное предположение подобно облаку в небе, которое могло показаться, например, черепахой. И чем больше сходства находил человек, тем меньше он видел в облаке сгустившийся водяной пар. Елена молчала, ни словом, ни движением не нарушая атмосферу горечи и разочарования, в которую впадал отец Жак. Она верила в мудрость жреца Инти, который назначил встречу именно здесь, но никто на свете не мог помочь канадцу поверить в это же. Вера не дается извне, это исключительное завоевание настойчивости и опыта.

...Когда городские часы пробили три, отец Жак махнул рукой и повернул лошадь к гостинице. С грохотом проскакав несколько домов, он натянул поводья... развернул лошадь и воротился. Спрыгнул с седла и начал звучными шагами мерить улицу вдоль и поперек. Когда часы пробили четыре, он уселся на брусчатку и обхватил голову руками, словно сражение, кипевшее в ней, оглушало своим грохотом. И лишь когда забрезжил рассвет, он, обессиленный, но с прояснившимся взглядом, вновь взобрался в седло.

— Будь что будет, — сказал он хрипло. — Теперь я буду ждать хоть месяц.

— Почему? — озорно прищурила глаза Елена.

Канадец немного помолчал и рассмеялся:

— Каждый сам выбирает, во что верить. И каждый сможет написать трактат в защиту своей веры.

Когда я сорвался ночью — это произошло от возмущения, — я не понимал, как можно назначить встречу и не явиться. «Что это за жрец такой, — подумалось мне, — и какому божку служит, если так поступает с людьми, исколесившими полмира?» Но потом мне стало стыдно. Что я за христианин, если думаю так? Что ж я сам так легок на осуждение?.. И что мне известно о причинах, по которым Урубамба не пришел? Что заставляет меня злиться на него? Делает ли это христианская радость? Долготерпение? Или, может, братская любовь? Я понял, что меня взбесило лишь то, что, по указанию не известного мне «дикаря», я полночи торчал посреди безжизненной улицы. Словно царь, которого во сне нарядили шутом, будет готов казнить половину королевства — так же и я был готов растоптать нечто, меня унизившее. И, осознав это, я вернулся. Спешился и начал ходить взад и вперед, пытаясь разобраться в самом себе — как это получилось, что я, считавший себя слугой Христа, Слова Божьего, Воплощенной Премудрости, чуть не поступил, как... избалованный мальчишка?

— Потом... — отец Жак кашлянул, — мне стало страшно. Я вдруг понял, что многое, называемое мною «собой», на поверку оказалось самообманом. Почти все мои поступки, мысли и эмоции вдруг увиделись плодами, зависящими от обстоятельств куда более, нежели непосредственно от меня. Если я и делал что-то хорошее, то делал это потому, что было радостно на душе от восхода, теплого ветра или только что прочитанных Псалмов. Такое действие было не столько моей заслугой, сколько заслугой солнца, вращения Земли и царя Давида... Ведь стоило обстоятельствам сгуститься в темную и сумрачную атмосферу, как я, человек уже преклонного возраста, начал капризничать и топать ножками... Такое открытие напоминало взгляд в глаза Дьяволу. Я как будто побывал в пасти акулы... и вернулся.

На лице канадца отражалось страдание, однако желваки вздувались на скулах.

— И тогда я решил идти до конца. Дело уже не в инке... какой там инка... дело уже в том, могу ли я, а не обстоятельства, творить свое будущее... могу ли не взбелениться от резких слов и не оплыть с отупленной улыбкой от лести...

Отец Жак поднял глаза на Елену:

— Мне кажется, что за эти несколько часов я перемолол в себе полжизни... И теперь мне спешить некуда: я буду ждать здесь.

Елена улыбнулась своему попутчику, потом рассмеялась и звонко хлопнула его по плечу:

— Ожидание окончено, мой друг. Видите, как рассвет обрисовывает те две вершины? Недалеко от них — обитель нашего друга: я имела честь лицезреть ее в видении... Мне было показано, как нежные отблески зари проявляют из темноты вершины гор... И это именно те две горы, которые мы видим теперь. Все совпадает, я уверена!!!

Елена снова рассмеялась и пришпорила коня:

— Приведя нас к этому кварталу, Урубамба указывал ждать вовсе не его, но рассвет...

Adelante, amigo... Adelante[56]!!!

 

Осколок XV. Конец 1852. Цейлон

Трое людей в молчании стояли на пирсе... Их вещи были уже на паруснике, который готовился к отправке в Мумбаи, но, уставшие от морей, океанов и близкого знакомства с мысом Доброй Надежды, все трое хотели постоять на твердой земле.

Знойное солнце облущивало краску на бортах многочисленных пароходов-торговцев, белесая дымка разливалась по побережью, словно сыворотка, — она стирала далекие горы, набрасывая на остров покрывало влажной духоты.

Однако, несмотря на жару, жизнь порта кипела. Черные как смоль кули буднично взваливали на спины тяжелейшие грузы, чем вызывали одобрительные восклицания и смех европейских капитанов. У самого берега группа только что прибывших миссионеров замахивалась Евангелиями на нищих индийцев, просивших «Христа ради»... Чуть ближе к середине пирса арабы гнали от себя индийцев, протягивающих руку «во имя Аллаха». А перед Еленой то и дело замирали скелетообразные существа, когда-то верившие, что Будда завещал сострадание[xi].

...Из находившейся недалеко таверны доносились крики пьяных матросов и звуки разбитого, искалеченного дешевой музыкой пианино.

...Порт зловонно булькал, словно переполненный котел, в который залили угольную смолу вперемешку с нечистотами.

— Как горько видеть, что с течением времени все меняется лишь к худшему, — сказал индус[57], присевший на деревянный чемодан слева от Елены.

Они встретились в Гондурасе... Узнав, что Елена ищет носителей древней мудрости, он назвался чела, учеником Риши. Елена обрадовалась, полагая, что теперь встреча с М:. состоится быстрее, однако чела ответил, что встреча назначается Учителем в зависимости не от внешних факторов, но — от внутренних успехов ученика. «Можно потратить всю жизнь на поиски Ашрама, — добавил он с усмешкой, — и лишь в конце ее понять, что было утрачено время, отпущенное на поиски себя».

— Все закономерно, — ответил англичанин, стоявший от Елены справа.

Погасло воспоминание о Гондурасе, вернулся зловонный порт.

— Кто принимает порабощение, тот принимает гибель. Свобода и Истина — сестры.

Индус-чела рассмеялся.

— Свобода... — тихо сказал он. — Что вы, европейцы, можете знать о свободе?.. Побеждая более сильные племена, разве вы обрели свободу? Преуспевая в торговле и расширении границ, разве обрели Мудрость и внутреннее Безмолвие?.. Все, что обусловлено наличием опоры в материальном, — все это рабство. Нет иной свободы, кроме свободы от себя самого, от «себя преследующего»; и нет иной свободы, кроме погони за собой, за «собой ускользающим». Все остальное — иллюзия, майя, заблуждение и невежество[xii].

Глаза англичанина гневно сузились, он медленно достал из кармана трубку и кисет с табаком. Закурил, выдыхая сизый дым... Елена поняла, что ее попутчикам не успокоиться и до самой Индии.

Англичанин говорил о том, что государство должно быть сильным и что быть сильным — значит сопротивляться обстоятельствам, подчинять их себе и с уверенностью использовать для своих нужд. Индус отвечал, что сильным должен быть человек и что быть сильным — это сопротивляться всему худшему в себе самом, иметь нужды, которые не зависят от обстоятельств, и в золоте уметь чувствовать себя не более счастливым, нежели в нищете.

Елена же смотрела на тех, кто просил милостыню... Она вспоминала Квебек и безумного шамана, и перед ее внутренним взором угли костра подергивались пеплом от гулких раскатов его бубна.

Осколок XVI. 1853, Индия. Скальные храмы Эллоры[58]   

— Будда был предтечей Христа... Буддизм прокладывал пути для христианского учения... Наставления Сутт готовили ваши умы к философии Евангелия...

Взмокший от жары проповедник смотрел на стоящую перед ним девушку с фальшивым теплом, которое покрывало усталость, словно плат материи — мокрую глину.

Вынырнувшая из глубокой задумчивости, девушка смотрела на проповедника с настороженностью, которая поднималась в ней подобно задремавшему на посту стражнику.

— Приди же и покайся, дочь моя, — и ты не предашь Будду, но исполнишь указанное им, обретая Христа... — голос проповедника плохо сочетался со словами его речи. — Не бойся лишиться Сукхавати! Пусть Будда Амитабха создал «Землю Счастья» для своих верных последователей; однако даже он слагает руки у сердца перед Христом, ибо назван Христос Царем мира. Приняв христианство, ты обретаешь прекрасный Рай Бога Живаго, в котором Будды и Бодхисаттвы встретят тебя с теплом и радостью[59].

Миссионер замолчал, с елейной и в то же время жалкой улыбкой глядя на Елену.

— Знание вечно, — пробормотала та, в совершенстве копируя интонации католика. — Оно не имеет ни начала, ни конца, и на самом деле ничего другого и не существует. Различия, которые мы видим в мире, — следствие обусловленности чувств. Когда эта обусловленность прекращается, тогда Джнана — одно-единственное, и ничего другого не остается.

Лицо миссионера осунулось, его взгляд застыл. Елена же невозмутимо продолжала, все явственнее возвращаясь сознанием в пещеры Элефанты, внутренним зрением созерцая гневный покой шиваистских храмов и разрушающую силу непостоянства, о которой барельефы рассказывают всем умеющим слушать: «Я, Ишвара, возлюбленный моих почитателей и дающий всему сотворенному возможность духовного совершенствования, провозглашаю науку Йоги. В ней отбрасываются все те учения спорщиков, которые ведут к ложному знанию. Она предназначена для духовного освобождения тех, ум которых не отвлекается на постороннее и которые полностью обращены ко мне».

Слова «Шива-Самхиты»[60] раскатисто сотрясали сознание Елены, прорывались сквозь него, словно фонтаны магмы, и застывали высунутыми языками каменных потоков. Ах, как ошибались хатха-йоги, воспринимая каждое из таких застывших слов буквально! Сколь много сходства было у этих «йогинов» с безграмотными средневековыми алхимиками, которые ликовали каждый раз, когда получалось преобразить свинец в золото. В своем помрачении они и не догадывались, что глубина алхимических символов нашептывает о преображении их внутреннего существа! Могущие стать богами, они радовались щепотке золота!

— Иди! — проповедник вынырнул из растворяющихся пещер и раздраженно отмахнулся от девушки. — Поди прочь!

— «И на рассвете с песнями певцов, возвещающих благополучие, — затянула Елена, медленно и степенно шагая дальше, — пробудись ото сна, пробудись ото сна, пробудись ото сна[61]!..»

Грозная супруга Шивы таяла, пронзенная ее взглядом, и обращалась отражением духовной мощи неумолимой и непрестанной изменчивости[62].

— Что ты видишь, дочь? — старый буддист обратился к девушке, которая неподвижно замерла перед огромными трехэтажными храмами, высеченными в цельной глыбе скалы... Словно поток воды смывает прочь слои земли — так и мощь древних индусов снимала слои камня, выявляя из объятий горы отражения величественных Обителей. Истинно, они начинали работу как гиганты и заканчивали как ювелиры[63]!

— Бетэ Гийоргис, — был ему тихий ответ...

— Шива пришел перед Христом... — словно сквозь сон донеслось до Елены.

Она медленно прогуливалась перед огромным храмом Кайласы, время от времени поднимая взгляд на «чакру времени». Проповедник был другой, но усталость в его глазах — та же. На его лице, словно акварелью на выпуклом графине, были нарисованы забота и сострадание.

— Покайся же, дочь, отбрось прошлое и перейди в сияние грядущего... Узри истину и прими ее посланца...

— Но что есть истина? — едва слышно спросила девушка.

— Истина — это Слово Христово, это приобщение ко Христу в Таинствах и принятие прибежища в Святой Апостольской Церкви.

— Как легко превзошли вы Сына Человеческого... Ведь он так и не ответил на этот вопрос Пилату...

— Он не мог... — заволновался проповедник, — он не разглашал... то время было другим, и люди не были готовы... лишь теперь возможно говорить более четко... толковать слова Христовы более однозначно... открывать понимание истины более глубоко...

Елена молчала.

— Не сомневайся, дочь, прими Христа искупителем грехов, и, войдя в Царство Небесное, ты увидишь Шиву одесную Его.

— «Однажды вечером, монахи, — тихо произнесла девушка, поднимая взгляд на миссионера, — покрытая прочным панцирем черепаха искала себе пищу на берегу озера. И шакал в тот вечер искал себе пищу на берегу того озера. Черепаха издалека увидела ищущего пищу шакала, втянула свои четыре лапы и шею внутрь панциря и стала совершенно тихой и неподвижной. Но и шакал издалека увидел ищущую пищу черепаху, подошел к ней и, подойдя, стал кружиться вокруг нее: “Вот высунет черепаха какую-то из своих четырех лап или шею наружу, тут-то я и схвачу ее, оторву ее и съем ее”. Но когда черепаха так и не высунула ни одну из своих четырех лап, ни шею, то шакал, не получив возможности добраться до черепахи, потерял к ней интерес и ушел прочь».

Глаза католика сузились, на его лице медленно проступили красные пятна. Словно струя водного пара обдала стеклянный кувшин... и потекли по нему струйки расплывающейся акварели. Елена медленно уходила от миссионера, продолжая читать Сутру:

«Точно так же, монахи, и Мара[xiii] постоянно, непрерывно кружит вокруг вас: “Возможно, я найду лазейку через глаз. Возможно, я найду лазейку через ухо... нос... язык... тело. Возможно, я найду лазейку через ум”. Поэтому, монахи, вам следует постоянно хорошо охранять двери чувств[64]...»

...Резец медленно скользил по вулканическому базальту, каменная стружка сворачивалась тонкими завитками.

Проход резца... второй... улыбка на устах резчика.

Несколько часов назад их рабочая бригада медитировала перед участком стены, на днях высвобожденной каменотесами из скальной породы, созерцая священного слона, все еще сокрытого в камне...

Восходило солнце... В предгорьях пластами лежал туман, однако заря уже разливалась по небосклону улыбкой величественного Индры. Резчики по камню, словно птицы, сидели на скальных уступах, и мягкий свет обволакивал их мало кому видимые крылья. Они знали, что ни их поколение, ни следующее, ни то, которое придет после следующего, не смогут насладиться величием законченного храма. Однако это их не печалило: все они верили, что в следующей жизни вновь переродятся в Арьяварте, дабы продолжить труд тех, кто продолжит их труд. Они любили храм Кайласы всем своим сердцем, для них он уже существовал — внутри скалы; и воды времени, помноженные на усердие человеков, были обречены проявить его формы для остального мира.

Каменотесы, много более сильные в грубой магии, вгрызались в скалу почти вертикально — отделяя стену храма и расчищая место, которому предстояло стать его внутренним двором. Резчики шли за ними следом, выявляя из грубо обработанного камня сокрытые в нем фигуры. Их работа была настолько тонка, что не допускала ошибок, — дабы храм мог появиться на свет во внушающем трепет облике гималайской обители Шивы. Все они принадлежали к тем трудолюбивым карма-йогам, которых высшие брамины отбирали для службы богам еще в детстве. Все они были воспитаны в храмовой строгости и аскетизме, ежедневно обучаясь проникновению в самую Суть труда. Все они учились осязать, как каждое их движение колеблет наслоения окружающих стихий, учились воспринимать труд одной из форм божественной пуджи. Видя проявление Божества во всем окружающем, они слагали руки у сердца перед учением бхакти-йогов; уделяя немало внимания самопостижению, они старательно изучали трактаты джнана-йогов о мистической медитации[65]; имея необходимость преображать окружающую материю, они постигали божественную магию Раджа-Йоги. С самого детства учились они проникать в ее таинства — от самых простых приемов, использующих силу мышц, грубого резца и молота, до самых сложных, основанных на воздействии сокрытых сил, преображающих твердость камня в податливость бруска дерева. Все они обладали огромным опытом в создании статуй божеств и барельефов на стенах многоликих храмов.

Они привыкли подниматься до зари, медитировать на рассвете, принимать в пищу только молоко и рис и целый день проводить в сосредоточенности непрерывного труда. Они научились обретать прекрасное... Из года в год освобождая лики божеств от лишнего, что сокрывает их внутри камня, они познали, что и святость сокрыта в человеке под леностью, сомнением, захваченностью ума, вожделением и злобой[66]. И как каменотес изо дня в день удаляет лишнюю породу, так и чела изо дня в день удаляет из себя лишние качества, облепляющие Майей его Просветленное сознание. Как труд каменотеса придется продолжать его детям и детям его детей, так и труд по обретению Просветления будет продолжен в следующей жизни и жизни, которая придет за следующей. Чела понимает, что, если каменотес отчается и прекратит труд, его детям нечего будет продолжать... а если будет трудиться не вдохновляясь, не возгораясь усердием, верой, осознанностью, концентрацией и мудростью[67], творение его рук будет вызывать печаль, и его наследникам придется многое переделывать.

...Улыбка вновь тронула уста резчика — образ с быстротой молнии развернулся в его уме, однако теперь, будучи лишенным внимания, стал плоским и ломким, словно пожелтевший осенний лист. Сознание резчика отвлеклось от камня всего на секунду, однако этого хватило, чтобы базальт потерял эластичность.

Резчик прикрыл глаза и вдохнул — словно вода, под лучами солнца превращающаяся в пар, его сознание стало легким в лучах Улыбки его Внутреннего «Я».

Резчик плавно и очень бережно выдохнул — словно пар, под воздействием холода превращающийся в дождь, его сознание обрело концентрацию и устремление.

Резчик открыл глаза — он больше не был рассуждением или воспоминанием... он слился с готовностью камня, с улыбкой резца, с завитками стружки, которая радостно освобождала из базальта фигуру священного слона.

Осколок XVII. 1853. Динаджпур, Бенгалия, Индия

Поздний сырой вечер неспешно постукивал серебром чайных приборов в окнах фактории Британской Ост-Индской компании... и корчился от голода в бенглоу горожан Динаджпура[xiv]. Английские часовые беззаботно раскуривали трубки у ограды фактории, а крупные звезды, глядя на них с небес, скрывали свои лица за печалью тумана.

— Спешите, — прошептал маленький индиец двум европейцам, и те побежали вдоль исполненного тени переулка.

Тихо скрипнула открывшаяся дверь, и скрипнула еще раз, затворившись...

— Сеймур-Баба[68], — причитала хозяйка, высыпая на банановые листы горстки коричневого риса, — зачем вы не ведете себя осторожней? Если вы не будете осторожней, то вас снова отправят в Англию. Вам нужно беречься, беречься, беречься...

— Снова? — с любопытством переспросила девушка, вошедшая вместе с Сеймуром.

Она присела за стол и с удовольствием попробовала рис: с самого утра они не ели. Высокий англичанин сел рядом и усмехнулся:

— Один раз меня уже вернули[xv]. Тогда я пришел из джунглей, чтобы рассказать товарищам по полку о йоге и очищении сознания, которое она приносит уже на начальных этапах... Меня схватили на улице, связали и отправили в Англию, — глаза Сеймура сузились, и он усмехнулся: — Чего еще ожидать... от англичан?

Елена озорно осмотрела его:

— Не боитесь оставаться в Динаджпуре?

— С чего бы? Пока я не попался кому-либо на глаза, опасности нет. Оповещение о моем побеге приплывет через океан недели через две. А к тому времени я буду уже далеко. Я ушел бы еще вчера, но...

— ...вы встретили меня...

— Да, — улыбнулся Сеймур. — Чувства подсказывают, что вы станете надежным попутчиком.

Елена отодвинула свой лист с рисом... Она знала, что хозяйка кормит их в ущерб собственным детям.

— Я ведь упоминала, что меня задержали на границе с Непалом?.. — обратилась она к англичанину. — Капитан Марри, как помнится. Должна признаться, он стойкий солдат: мои самые убедительные крики и угрозы не произвели никакого эффекта. Он разрешил мне остаться на заставе и жить в его семье, однако пустить в Непал отказался наотрез. Я прожила в его доме целый месяц, а такое мало кто способен выдержать спокойно. Каким же образом намереваетесь пересечь границу вы?

— Существуют такие пути, Елена... о которых не знает ни один иностранец... не говоря уже о капитанах британской пограничной службы. Пути эти не просты, спору нет... Однако в нашем грядущем путешествии встретятся опасности и куда более серьезные.

Коптящая плошка с растительным жиром давала мало света, сырой воздух был чуть прохладен... дышалось тяжело. Елена знала, что Сеймур говорит об опасностях лишь для нее: если сам он чего и боялся, то только своего прошлого. Мужественный англичанин стремился к мечте так неудержимо, что самые непреодолимые препятствия воспринимал не более чем временными осложнениями. Еще служа в Египте, он почувствовал, что не может стать одним из тех, кто обращает величие пирамид в фарс, насмехаясь над «бредовостью фантазий» древних фараонов. Он не мог поверить, что столь сложные архитектурные строения[xvi] возводились с целью «попечительства» об останках одного-единственного мертвого тела[69].

Задаваясь все большим количеством вопросов, Сеймур многие дни проводил возле пирамид, составлял карты их расположения, беседовал с местными жителями. В конце концов, терзаемый смутными догадками, он написал письмо своему другу, офицеру военно-морского флота, который владел навыками навигации по звездам. Не говоря, о чем речь, Сеймур отослал ему одну из карт, спросив, какой участок неба соответствует такому расположению звезд. Ответом было: «Пояс Ориона»[xvii]. Радости Сеймура не было предела, однако стоило ему поделиться с другом своим открытием, как тот прекратил переписку, признав его сумасшедшим. Не являясь человеком мнительным, Сеймур продолжил свои искания, став лишь осторожнее в признаниях.

Будучи в Лондоне, он встретился с капитаном торгового судна, которое часто фрахтовали для перевозки товаров в Мексику. С удивлением Сеймур узнал, что египетские пирамиды были вовсе не единственными на этой планете[70]. Затаив дыхание, он слушал рассказы об огромной Чолуле и руинах Теотиуакана, улицы и храмы которого были так же сориентированы по сторонам света, как и строения в Гизе.

В Египет Сеймур вернулся сам не свой, и обеспокоенное его поведением начальство перевело его в Индию. Первые месяцы в этой стране стали для него настоящим испытанием: ему казалось, что уже никогда не сможет он возобновить свои исследования. Однако судьбе было угодно не закрывать врата к познанию, но лишь открыть перед капитаном более прямой путь.

Однажды, выбравшись за окраину Динаджпура в выходной день, Сеймур присел под деревом у перекрестка дороги. Солнце обволакивало все вокруг липким жаром, на душе у капитана было тоскливо. Бездумно подобрав с земли сухую ветвь, он принялся рисовать в пыли контуры Великой Пирамиды. В такой изматывающей тоске прошло несколько часов... А потом Сеймур услыхал за своей спиной приглушенный смех. Резко обернувшись, он увидел старика, высушенного жизнью настолько, что напоминал мумию. Старик стоял, облокотившись на посох из древесной ветви и негромко хихикал.

— Кайласа, — указал он на рисунок Сеймура.

— Простите... — не понял капитан.

— Ты — идти в «дома снегов»[71]. Но сначала учиться у меня.

— Я...

— Ты не уметь думать. Ты не уметь не думать. Не уметь понимать. Не уметь смотреть, — старик-индус снова рассмеялся. — Ты ничего не уметь. В «дома снегов» ты идти, когда научиться думать, не думать, понимать и смотреть.

— О чем... — начал было Сеймур, но замер на полуслове, потому что индус положил свой посох на землю и присел рядом с ним, сложив ноги так, что ступни легли на бедра.

— Когда ты вдыхать, ты понимать, что ты вдыхать. Когда ты выдыхать, то понимать, что ты выдыхать. Ты следить, как ты вдыхать, и следить, как ты выдыхать. Ты не отпускать ум гулять, вспоминать или горевать. Ты держать ум только на том, что ты делать.

Некоторое время старик сидел неподвижно, размеренно и плавно чередуя вдох с выдохом. После чего он открыл глаза, посмотрел на английского капитана и произнес:

— Ты научиться понимать, и тогда мы продолжать.

Старик улыбнулся, поднялся на ноги и бодро зашагал в сторону джунглей, почти не опираясь на посох.

На некоторое время Сеймур потерял дар речи: настолько быстро все произошло; а потом тоже вскочил, желая догнать индуса. Однако от полуденного жара ему вдруг стало нехорошо... Мир сминался перед его глазами, словно кусочек глины, и тошнота поднималась к самому горлу. Капитан обессиленно присел, опасаясь упасть. Когда он пришел в себя, старика-индуса уже не было видно.

Несколько дней Сеймур размышлял над этой странной встречей, а потом приступил к тренировкам осознанности дыхания.

К осознанности своих действий призывают все религии, и даже самый простой человек, будучи спрошен: «Нужно ли осознавать то, что ты делаешь?» — ответит: «Конечно». Но сколько людей раскаивается в поступках, совершенных всего минуту назад. Откуда же в человеке, понимающем, что нельзя совершать поступки бездумно, возникают действия, слова, крики, о которых он после говорит: «Это был словно и не я»?..

Размышляя над подобными вопросами, Сеймур пришел к выводу, что большинство людей не только не контролирует, но даже и не осознает преимущественную часть своих внутренних реакций. Взрастая в атмосфере четко установленных социумом понятий (о том, что должно быть в жизни у «нормального человека», чего быть не должно, и даже о том, что он должен хотеть, к чему стремиться и что ненавидеть), человек становится словно заводным солдатиком, в котором каждая пружинка изготовлена по чертежам совершенно чуждых ему механиков. И если такой человек получит продвижение по службе, он испытает радость, несмотря на то, что станет реже видеться с женой и детьми. Если же он утратит свое «кресло» (даже оставшись вполне состоятельным), то будет несчастлив, хотя именно теперь сможет уделить массу времени тем людям, которых он любит.

Возможно, по причине подобных парадоксов все религии призывают своих прихожан к изучению самих себя — к изучению природы своих мыслей, эмоций, желаний и к непрестанному осознаванию их метаморфоз. И чтобы данное осознавание стало элементом сознания, все религии настаивают на необходимости тренировок осознанности. Многие христианские[xviii], равно как и буддийские, практики обращают внимание человека на то, что всегда пребывает с ним, — на его собственное дыхание. Вдыхая, осознавать, что происходит вдох; выдыхая, осознавать, что происходит выдох. Никаких мыслей — ни хороших, ни плохих, — все внимание направляется на осуществление наипростейшего процесса наблюдения: ведь дыхание, прикасающееся к ноздрям и холодящее трахеи, наблюдать куда легче, нежели движение мысли, которая возникает неведомо откуда, неведомо как захватывает сознание и присутствие которой осознается зачастую, лишь когда весь ум погружен в иллюзорное переживание.

Внешне простое упражнение оказалось на поверку чрезвычайно сложным, потому что после пяти-семи вдохов сознание капитана неким непостижимым образом вдруг оказывалось вовлеченным в утренний разговор с командиром заставы или в размышления о необходимости достроить под склады еще пару бенглоу. Возвращаясь к дыханию, ум капитана некоторое время примерно упражнялся в осознанности, однако, как только внимание ослабевало, словно вор из тюрьмы, начинал красться прочь. И какие бы усилия ни прикладывал капитан, своенравность его внутреннего сознания становилась все более очевидной.

Однажды, упражняясь под высоким деревом, он вдруг очень ясно осознал суетность и совершенную неестественность той жизни, которой жил. Он понял вдруг, что его служебная карьера, которой он уделял немало времени, не имеет ничего общего с его мечтами, что мир является вовсе не таким, каким он видится, и что больше всего на свете он хочет понять, чем же является «капитан Сеймур» на самом деле[72].

Этим вечером он проверил посты вокруг фактории, отдал одному из солдат свое оружие и отправился в джунгли.

Долгие дни, изнывая от голода и жажды, искал он старика-индуса. Решительно отвергая искушение сдаться, Сеймур бродил по джунглям почти неделю. Встречи с тиграми и гневное шипение кобры, словно по волшебству, обходили его стороной, хотя по ночам он не раз содрогался от грозного рыка или от прикосновения ползущей мимо змеи. Он отбросил свое прошлое, словно изодранное, веками не снимавшееся платье, и теперь всем существом своим устремился вперед — в поисках места, где он мог бы соткать платье новое, и мастера, который помог бы ему. Однажды, в полуобморочном состоянии присев под оплетенным лианами деревом, он услышал позади себя все тот же легкий, приглушенный смех.

— Ты не бояться, — с теплой улыбкой сказал старик. — Ты учиться хорошо...

Елена проснулась резко, словно от внутреннего толчка.

На улице светало, Сеймур собирал вещи.

— Выходим сегодня, — сказал он, заметив взгляд девушки.

Елена нахмурилась, пытаясь понять, почему именно сегодня, однако вместо пояснений англичанин указал на стол, где, завернутые в листья, лежали остатки вчерашнего ужина:

— Позавтракаем кореньями, рис оставим хозяйке. Нужно спешить.

Елена пожала плечами и поднялась на ноги; пожитки ее были нехитрыми, и совсем скоро она была готова.

Они вышли на улицу, когда серый туман неспешно проползал над мостовыми Динаджпура. Покидая гостеприимный бенглоу, Елена положила на стол остаток своих денег, жалея, что от наследства крестной уже ничего не осталось: словно малый ребенок, она растратила так много за два с небольшим года. Что толку с участка земли, купленного где-то в Америке, если место это позабыто, а документы утеряны? Или какой смысл в золотой цепи, на которой она водила своего пса[73]? Саркастически усмехаясь самой себе, Елена поспешила за капитаном.

На выходе из города их ждал сонный мальчик-индус.

— Мне велено передать это вам, — он вручил Елене конверт, быстро развернулся и убежал.

На тонкой рисовой бумаге четким почерком Учителя М:. было написано: «Поезжай в Европу и занимайся там, чем хочешь, но будь готова вернуться в любую минуту». Кроме письма, в конверте лежали деньги на дорогу.

Ничего не понимая, Елена посмотрела на Сеймура... Мягкая улыбка была ей ответом. Бывший капитан ничего не сказал, однако будущий раджа-йог пожелал ей счастливой дороги.

Осколок XVIII. Зима 1854, Лондон

Огоньки свечей расплывались по хрустальной изморози на стеклах сверкающими крыльями феникса. Снаружи завывала вьюга, совсем нетипичная для Лондона, внутри же плясали на окнах огоньки.

Девушка, следившая за их танцем, была грустна. Зальную комнату богатого английского дома наполняли смех людей и порхающие аккорды мелодий Моцарта. Елена же думала о России. Ежедневно покупала она ворох газет, хотя бы в одной из них стараясь найти сведения, не искаженные дешевой агитацией и пропагандой. Она понимала, что в этой войне России придется тяжело, но всем сердцем надеялась на чудо[xix]...

— Что вы хотите от этих русских крестьян, которых нарядили, как пугал, выдав им ружья столетней давности?.. — донеслось сзади. — От них было бы больше проку, если б у них не отбирали вилы.

Елена почувствовала, как волна крови приливает к лицу... «Изящный» смех, которым несколько леди ответили на эту шутку, показался ей скрипом несмазанной двери. Изо всех сил пытаясь сохранить самообладание, Елена сделала несколько глубоких вдохов.

— Елена Петровна... — тоненький детский голосок донесся до нее словно с вершины горы, а прикосновение маленькой ручки было едва ощутимо. — Елена Петровна...

— Да... — сглотнув, повернулась девушка.

В ее ушах пульсировала кровь, сердце билось где-то у горла. Она твердо верила, что Россия не позволит насмехаться над собой настолько пошлым шутам.

— А когда вы дадите новый концерт? Мама говорит, что вы исполняете Моцарта вир-ту-оз-но... И... я так скучаю по вашим урокам...

— Русские — трусы!! — щелчком кнута донеслось со стороны лордов, сидящих в креслах.

— Я... — с трудом перевела дыхание Елена, — обязательно дам тебе новый урок... и выступление тоже планируется... Наверное, уже на следующей неделе...

— Наши солдаты вооружены прекрасно! — во весь голос продолжал все тот же англичанин. — Наши пули летят в четыре раза дальше русских! У меня язык не поворачивается назвать это войной, — расхохотался он, — это настоящая охота! Через пару недель английские солдаты устелят Трафальгарскую площадь русскими бородами!

— Елена Петровна... вы так хорошо поясняете партитуры...

Русские — трусы!

— Прости меня, — Елена обошла девочку и быстрым шагом направилась к стоящим полукругом креслам.

Хохочущий лорд привстал, однако Елена не ответила на приветствие.

— Прошу прекратить поливать грязью мою Родину.

Лорд на мгновение опешил, после чего с изумлением и плохо скрываемым презрением осмотрел стоящую перед ним девушку.

— И с чего это какая-то русская будет указывать, что мне говорить? Я освещаю факты: русская армия настолько отстала от жизни, что мы победили бы даже с половиной состава. Ваши вояки так перепугались нашего флота, что сами затопили свои корабли!

— Если вы сейчас же не прекратите, то я заставлю вас это сделать!

Взбешенная Елена повернулась к другим англичанам:

— Есть ли здесь кто-нибудь, кто мог бы заступиться за женщину?

— Я поддерживаю Елену, — произнес один из них, сидящий с краю. — Какими бы ни были отношения между нашими странами, мы должны оставаться людьми и уважать патриотические чувства друг друга. К тому же, я имел удовольствие присутствовать на концертах Елены Блаватской... Прискорбно относиться к подобному таланту с пренебрежением.

— Вот пусть и дает концерты в своей России, — поморщился другой. — Что ж она, такая патриотка, ищет успеха здесь, в Лондоне?

Поднялись голоса «за» и «против»... Видя, как оборачиваются события, зачинщик оскорблений с иронией спросил Елену:

— Вы собираетесь заставить меня замолчать? И каким же это образом?

— Еще не знаю как, но вы уж лучше молчите.

Лорд снисходительно усмехнулся и сказал, позируя перед англоязычной «аудиторией»:

— Уж не собираетесь ли вы здесь, в своем лице, компенсировать ту трусость, которая свойственна русским солдатам на войне против нас, ан...

Последние слова «патриота Англии» сменил его короткий вопль и грохот опрокинувшегося кресла: медный подсвечник со всеми свечами врезался ему точно в голову. Англичане в ошеломлении смотрели на пышущую гневом Елену... Изо рта одного выпала сигара. К реальности всех вернул полный боли стон, донесшийся из-за лежащего на боку кресла...

— Суд, всесторонне изучив материалы дела, признает обвиняемую виновной в умышленном нанесении легких телесных повреждений подателю иска, в дальнейшем — потерпевшему. Однако, принимая во внимание недостойное джентльмена поведение, которым была спровоцирована обвиняемая, а также достойное сожаления бездействие многочисленных свидетелей, суд устанавливает меру ущерба, понесенного потерпевшим, в размере пяти фунтов стерлингов.

Елена немедленно поднялась на ноги и, подойдя к судебному исполнителю, открыла кошелек.

— Тут десять фунтов, — исполнитель непонимающе посмотрел на нее.

Елена повернулась к лорду, по лицу которого разлилась радужная гамма всевозможных переживаний.

— Это на случай нашей новой встречи.

Осколок XIX. Лето 1854. Морские широты выше Шербура

...«Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться, и время умирать; время насаждать, и время вырывать посаженное; время убивать, и время врачевать; время разрушать, и время строить; время плакать, и время смеяться; время сетовать, и время плясать; время разбрасывать камни, и время собирать камни; время обнимать, и время уклоняться от объятий; время искать, и время терять; время сберегать, и время бросать; время раздирать, и время сшивать; время молчать, и время говорить; время любить, и время ненавидеть; время войне, и время миру»[74]...

Прерывистый холодный ветер из стороны в сторону метал волосы девушки, которая стояла на носу корабля. Волны Атлантики с глухим шипением разрезались форштевнем, во все стороны летели соленые брызги. Над кораблем парило несколько чаек, должно быть, спутав его с рыболовецкой шхуной.

Елена размышляла о недавней встрече с Учителем в Лондоне, во время которой он и процитировал ей из Екклесиаста. В те дни Махатма сопровождал индийского принца, свергнутого и ограбленного англичанами в Пенджабе[xx]. Встретившись с этим юношей, Елена не смогла понять его покорности и пламенно рассказала о том, что сыновья достойных отцов должны уметь продолжать их дело. Учитель молча вывел ее в другую комнату и сухо отметил, что всякому действию подходит лишь предназначенное ему время.

Весь остаток вечера Елена размышляла над его словами, а несколько последующих дней — над тем, что сказал Учитель на прощание[75]. Нечто упустила она в своих многочисленных путешествиях... иного не заметила, а о чем-то не подумала достаточно глубоко[76]. И теперь, стоя на палубе корабля, в то время как остальные пассажиры искали прибежища в тепле кают-компании, она устало, но все же решительно, смотрела вдаль — туда, где серое небо сливалось со свинцом вечерних туч.

Как и многие годы назад, она вновь была в начале пути, и вся изведанная почва под ее ногами в который раз обращалась тонкой коркой льда, скрывающей под собою темные, совершенно не освещенные светом ее разума глубины.

Елена не боялась провалиться под лед, она боялась испугаться и повернуть назад.

 

Осколок XX. Лето 1856 (два года спустя), Читторгарх I. Молитвенные балконы Виджая Стамбхи[77]  

Жаркий вечер полз по полу башни эфирными и вместе с тем черными как смоль тенями. Казалось, тени эти призрачно мерцают, словно испаряясь от соприкосновения с раскаленными каменными плитами. Жаркий воздух, нагретый стенами башни, возносился вверх; игриво теребя паломников за волосы и одежды, он не понимал их неподвижных молебнов, в сути своей являясь непрестанным движением.

Паломники, уже не первый день проведя в молитвенном сосредоточении, с наступлением вечера поднимались со своих мест и неспешно спускались к основанию Виджая Стамбхи по крутой винтовой лестнице.

На неохотно темнеющем небосводе разливалось серебро молодой луны.

Когда сумерки сгустились настолько, что в тени начала вползать ночная прохлада, с балкона ушел последний индус, и Елена осталась одна — сидящая возле самой балюстрады. Далеко внизу мигали неспокойные от пустынного ветра костры... словно отсветы их огня, метались в сознании Елены сполохи воспоминаний.

Ее путешествие по Индии напоминало полет былинки, которую уносил вдаль переменчивый ветер[78]. Сегодня она могла пламенно обсуждать культ Шивы с браминами Варанаси, а на следующий день — спешить к джайнистской горе Шатрунджая в Палитане, чтобы поговорить о воплощениях двадцати четырех Тиртанкаров[79]. Через неделю она отправлялась с бхикшу в Бодхгаю, а через две — устремлялась к кочующим оружейникам Раджастхана, чтобы проникнуть в такие простые и одновременно сложные таинства Карма-Йоги[xxi].

Однако со временем Елена все крепче убеждалась, что в Варанаси ей рассказывают много больше о том, насколько важно почитать излагаемое брахманами значение Вед, нежели о самих Ведах, в Бодхгайе — о важности простираний, а не о буддизме, в Палитане — о значимости платочка на рту для сохранения жизни насекомых, а в поселках оружейников Раджастхана — о том, какой вид серпов наиболее любим крестьянами. С горечью размышляла она о том, как медленно задыхалась суть каждого Священного Текста в давящих тисках толкований. Стоило «духовным наставникам» начать утверждать, что именно хотел сказать Мессия тем или иным изречением, как приходилось требовать от других людей поклонения своему воззрению, и религия неминуемо раздувалась подобно болотной жабе (отрывисто выбрасывая язык в сторону малейшего свободолюбивого писка). Так, христианство выродилось в крестовые походы, инквизицию и потакание утехам власть имущих. Так, ислам выродился в «священные войны», которые не имеют ничего общего с джихадом Пророка Мухаммеда. Так, индуизм выродился в «брахманизм», то есть в ничем не ограниченную власть браминов.

...О, сколь вдохновенно декламировали цейлонские буддисты строки из «Боддхичарьяаватары», изученные наизусть в Лхасе!

«Я подобен слепцу, отыскавшему жемчужину в мусорной куче. Каким-то неведомым чудом Боддхичитта[80] зародилась во мне. Это лучшая Амрита[81], побеждающая смерть в мире; это неистощимая сокровищница, избавляющая мир от нищеты; это всесильное снадобье, исцеляющее мир от болезней; это древо, у которого отдыхают все существа, уставшие блуждать по дорогам бытия; это мост для всех существ, ведущий к освобождению от дурных уделов; это восходящая луна ума — ее лучи успокаивают мучения, порождаемые клешами[82]; это великое светило — его свет навеки рассеивает мрак вселенского неведения; это свежее масло от пахтания молока истинной Дхармы. Для караванов существ, блуждающих по дорогам бытия и жаждущих изведать счастья, это праздник, дарующий безмерную радость всем пришедшим гостям. Сегодня пред всеми Покровителями я призываю весь мир познать земную радость и состояние Сугат».

Вытирая слезы, переходили они к семичленной молитве, и самый воздух, казалось, пропитывался состраданием:

«Да буду я лекарем и лекарством для страждущих, и да буду я сиделкой, покуда каждый из них не исцелится; да сумею я дождем яств и напитков уничтожить муки жажды и голода, а в голодные кальпы да обращусь я сам в напитки и яства. Да стану я для бедняков неистощимой сокровищницей, и да буду я превращаться во все, что им нужно, и да буду я всегда у них под рукой. Нисколько не жалея, отдаю я тело свое, вещи и все добродетели трех времен на благо всем живущим. Нирвана есть отречение от всего; нирвана — цель моих исканий; и если должно все отринуть, лучше это раздать всем существам. ...Когда кто-нибудь обратится ко мне, да не пройдет это для него без пользы... да выпадет счастье обрести полное просветление всем, кто оскорбляет меня, причиняет иное зло, а также тем, кто надо мною смеется. Да буду я защитником беззащитных, проводником для странствующих, да буду я мостом, лодкой или плотом для всех, кто желает оказаться на том берегу; да стану я островом для жаждущих увидеть сушу и светочем для ищущих света. Да буду я ложем для изнуренных и слугой для нуждающихся в помощи. Да стану я чудотворным Камнем, благим Сосудом, действенной Мантрой, Снадобьем от всех болезней. Да стану я Древом, исполняющим все желания, и Коровой изобилия для всех живущих. Подобно тому, как Земля и другие Элементы приносят всевозможную пользу бесчисленным существам беспредельного пространства, да буду и я источником жизни для живых существ всех сторон пространства, покуда все они не достигнут нирваны. Подобно тому, как Сугаты прошлого зарождали Боддхичитту в своих сердцах и шаг за шагом исполняли практики Боддхисаттвы, так и я на благо всего живого сумею зародить Боддхичитту».

Заканчивая, благоговейно молчали, после чего вздыхали, мечтая о новом паломничестве.

«Да оглянитесь же! — хотелось закричать Елене. — Вот он, ваш шанс, о котором вы молитесь по ночам! Обстоятельства для зарождения Боддхичитты — их не надо искать: ведь слепые только и ждут, чтобы их провели к дому, голодные — чтоб их накормили, а плачущие — чтоб их утешили! Вся Индия скорбеет, а вы ставите перед собой бронзовую статуэтку и по тысяче раз на день выполняете приглянувшиеся в Тибете простирания!»

«Вот он, Будда! — Елене хотелось указать на безногого индуса. — В литейной Обусловленности отлит он из плоти, в ткацких цехах Кармы укутан страданием! Смотрите на него, смотрите! Неужели настолько слепы вы, чтобы видеть... калеку??? Неужели в бронзовой статуэтке вы находите больше сходства с Буддой, чем в Нем? Статуэтке поклоняетесь, перед ней возжигаете благовония, умащиваете дорогими маслами, а Его, может, и не заметили в своем... помрачении

«Вот она, Тара! — Елена едва удерживалась, чтобы не ткнуть пальцем в молодую девушку, плачущую над голодным ребенком. — Смотрите, сколько отречения в ней! Если бы тело могло обернуться молоком, она, не задумываясь, отрезала бы свою руку! А что видите вы? Неужели... существо, пожинающее плоды прошлой кармы? Да в каких же краях обмазали вы глиной свое благоговение? За какие сокровища выменяли умиротворенную улыбку? Как умудрились позабыть слова, которые повторяли всего минуту назад?»

...Однако вместо гневной речи Елена лишь скорбно усмехалась, и монахи, мечтающие о новом паломничестве, воспринимали ее усмешку как сочувствие своему немалому горю.

Осколок XXI. Лето 1856, Читторгарх II. Молитвенные балконы Виджая Стамбхи

...Отчаявшись добраться до истины в одиночку, Елена попыталась найти своего Учителя. Она путешествовала по Раджастхану, изучала о раджпутах все, что могла, осторожно беседовала со многими из них, надеясь определить, где может находиться обитель М:.. Она встречала восход солнца на берегах озера Пичола, отрешенно наблюдая, как нежный пурпур играет на стенах Озерного Дворца[83], а закат провожала у кроваво-темнеющих башен Мехрангарха, кутаясь в накидку, обильно припорошенную пылью сгоревших звезд. Она искала подсказок у стен Амбера, вслушиваясь в пение ветра, которое едва различимыми обертонами долетало из окон «Дворца Ветров», и в окрестностях Джайсалмера, наблюдая, как золотой мираж городских стен медленно воспаряет из марева пустыни. Она расспрашивала саддху и торговцев, караван-баши и простых крестьян, однако ростки надежды в ее душе все плотнее оплетали тернии отчаяния.

Она прекратила поиски в суровом Читторгархе, с юмором и в то же время с тоской размышляя об устройстве специальных подземных комнат крепости, в которых лишившиеся отцов дети вместе с матерями входили в гудящее пламя священного «сати». Как же мудро умели древние архитекторы подводить подвывающие сквозняки к штабелям промасленных дров!

Насмешливой улыбкой отозвалась Елена на встречу с так называемой «Башней Победы», построенной в честь окончания одной из войн[84]. Сидя вечером у костра, Елена вспоминала, как давным-давно, совсем в другой жизни, она уже сидела в подвале у похожей башни, только сложенной из поломанных стульев. Теперь с ней не было «Премудрости Соломона», однако чувство тоски и одиночества было тем же.

Забравшись на молитвенные балконы, девушка решила, что спешить больше смысла нет. Сколько лет провела она в погоне за своей мечтой, сколько раз возвращалась к одним и тем же перекресткам! Однако насколько близкой ни казалась бы жар-птица, она взмывала в небо тем стремительнее, чем ближе подкрадывалась к ней Елена... И магический свет, еще мгновение назад заливавший все вокруг, превращался в сонм блеклых, медленно опадающих на землю искр...

Дни скользили в прошлое один за другим; из алеющей полосы на горизонте рассвет неумолимо обращался искрами костров, звездно мерцающих у подножия башни.

Елена сидела неподвижно, ее лицо освещала улыбка той особенной тишины, которую слишком часто путают с радостью на лице Будды...

Под утро пурпурные лучи солнца осветили минареты прекрасной мечети из красного песчаника, стоящей посреди пустыни. Елена вздрогнула от неожиданности, потому что еще вчера на этом месте ничего подобного не было... Мечеть, немного подрагивая, висела в воздухе несколько секунд, после чего бесследно растаяла, обернувшись лишь миражом.

Не в силах поверить увиденному, Елена сидела неподвижно, боясь даже вдохнуть... А потом обессиленно прислонилась к балюстраде, с трудом распрямила ноги и, немного удивляясь себе, вытерла бегущие по щекам слезы.

Восход разливался по горизонту розовым, фиолетовым и пурпурным. Боль вгрызалась в онемевшие мышцы сотнями мелких, но острых, словно иглы, зубов. Узкие тени настороженно крались по каменному полу Виджая Стамбхи.

С трудом спустившись вниз, Елена свернулась калачиком в тени башни и, несмотря на жар дня и холод ночи, умиротворенно проспала до следующего восхода.

После чего снова отправилась в путь.

Осколок XXII. Лето 1856, Лахор. Окраина города возле мечети Бадшахи[85]   

С замирающим сердцем пройдя через Восточные ворота Лахорского форта, Елена сразу же увидела ее. Точно такая же, как на рисунке мусульманского художника, встреченного в Амбере. Точно такая же, как видение, явившееся ей ранним утром на балконах Виджая Стамбхи[86]. Красные стены, три купола, высокие минареты... огромный внутренний двор, где для молитвы могли расположиться десятки тысяч мусульман. Возведенная последним из Великих Моголов, сыном Шах-Джахана, который построил Тадж-Махал, «Императорская Мечеть» могла вместить в своем дворе десятки тысяч мусульман[87]. Глядя на мечеть, Елена поняла, как чувствует себя истинный правоверный, слыша призыв муэдзина.

У стен мечети, в некоторых местах сильно выщербленных, были сложены блоки красного песчаника, а чуть дальше — запасы пороха и ядер. Когда Лахор пребывал под контролем сикхов, воинственной пенджабской секты, мечеть использовали в военных целях, и последствия этого исправить оказалось нелегко. Мусульмане, вместе с Еленой вошедшие в город через Восточные ворота, спешили вперед, в их глазах горели любовь и нежность[xxii].

Подходя к мечети, Елена с изумлением увидела, как мусульманин с улыбкой согласился с сикхом[xxiii], что однажды рядом с мечетью воздвигнут мавзолей Ранджиту Сингху[88]. Зная о многовековой вражде их религий, девушка трепетно следила за беседой этих истинно-верующих, пока они не повернулись к ней и не поприветствовали — каждый по-своему, но одинаково сердечно. Елена спросила, где можно утолить жажду. Оба указали в одном направлении.

Весь день Елена ходила вокруг мечети, с разных сторон рассматривая ее гармоничное строение. А когда сумерки уже направили девушку к поискам ночлега, радостный голос окликнул ее по имени. Рослый европеец со странно-знакомыми чертами лица подбежал к ней и, смеясь во все горло, удивился, как это она его не узнает.

— Я же Кюльвейн, друг вашего отца... Мы с вами несколько раз виделись, неужели не помните? Полковник Ган очень обеспокоен, что от вас давно нет вестей. Прознав о моем намерении путешествовать по Индии, он просил сделать все возможное, чтобы организовать ваши поиски. Не раз я пытался пояснить ему смысл вашей метафоры об иголке и стоге сена, однако полковник был неумолим... Должно быть, отцовское сердце уже тогда подсказывало ему нечто для меня сокрытое.

Елена слушала его вполуха: перед ее глазами стояла мечеть, увиденная с Виджая Стамбхи... Она думала о том, зачем провидение направляло ее в Лахор, если единственная встреча, которая ожидала ее здесь, имеет отношение к дням прошлым, а не будущим?

Кюльвейн тем временем увлеченно рассказывал о деталях своих путешествий, удивлялся способности индийцев «зачаровывать змей» и производить многие другие «фокусы».

Елена собиралась уже вежливо откланяться, когда бывший лютеранский пастор произнес слова, поразившие ее в самое сердце. С завидной простотой, как будто речь шла о загородной прогулке, Кюльвейн отметил, что вместе со своими спутниками планирует проникнуть в Тибет... С простодушной улыбкой немец звал Елену с собой.

 

 

Осколок XXIII. Осень 1856, Тибет I. Пещеры на склонах озера Пагонг-Тсо[89]  

 

Облака крались, почти касаясь зеркальной поверхности воды. Блики высокогорного заката ложились на снега вершин палитрой алых и лиловых красок. Легкий ветерок, еще минуту назад холодивший щеки Елены, теперь замер, словно растворившись в невесомых солнечных лучах.

Тибет.

Земля обетованная для тех, кто стремится познать себя.

Пустынный и бесплодный край для тех, кто всякую возможность использует, дабы заглянуть в другого.

Сейчас большинство этих земель было обитаемо лишь духами стихий: «закрытая страна» надежно охраняла свои границы... Однако Елена четко понимала, что со временем все больше европейцев устремится к Гималаям. Когда скрипящее колесо западной мысли провернется достаточно, чтобы жажда «духовных достижений» снизошла на самых ярых приверженцев «моды на необычное», первое, что они сделают, это оставят свои дома, воспринимая слово «запредельное» исключительно географически.

Охотясь в джунглях на саддху и падая им в ноги почище любых индусов, морща свои лбы в пранаямическом усердии и осаждая буддийские монастыри в надежде стать бхикшу, мало кто из них поймет, что вдохновляемы они тем самым внутренним импульсом, который толкает на подвиги всех материалистов, — стремлением самоутвердиться. «Я сумел; я смог; я превозмог», — иного блага не знает западный мозг, идет ли речь о торговле, строительстве завода или же о «духовных открытиях»... Однако не такие мантрамы отпирают врата Обители Богов[90].

Внешние условия отображают не что иное, как внутреннее состояние человека, рождающегося в них, — равно как тень на стене отображает очертания предмета. Потому весьма жалко выглядят люди, стремящиеся отыскать свою духовность в Индии или Тибете — словно некую экзотическую покупку, за которой лучше ехать в самые дальние страны. Если человек начинает труд над своим сознанием там, где он находится, Карма с радостью подарит ему условия, в которых этот труд может осуществляться более эффективно. Однако каждый говорящий: «Дайте условия — и я подумаю, с чего начать», — обретет лишь разбитое корыто[91].

Сестрой-близнецом глупости, ищущей себя в иных землях, будет уверенность в том, что можно продвигаться «духовным путем», оставаясь полностью причастным миру[92]. Счастливые обладатели такой железобетонной «чувствительности» действительно могут начать борьбу со своим «низшим я» в родных тенетах и, вместе с тем, подобно Кюльвейну, сохранить восхищение судьбой некоего Дантеса, преданного своими друзьями, сбежавшего из тюрьмы на острове и учинившего жестокую расправу.

Несколько раз Елена пыталась объяснить, что в реальной жизни подобные «графья» заканчивают бытием чернокнижников, однако немец лишь отмахивался: «Да что вы в самом деле, это же просто книга!» Не умея понять, что все овладевающее вниманием неизбежно питает внутренние потенции, Кюльвейн рисковал оказаться в положении человека, не связывающего здоровье тела с качеством потребляемых продуктов. Если лишить сорняк полива, он усохнет; если обеспечить полив цветку, он расцветет — эти труизмы биологии известны каждому. Однако мало кто согласится, что если изо дня в день подпитывать свое возмущение той или иной «несправедливостью», то эмоционального срыва не миновать.

Трудясь над своим сознанием подобно тому, как садовник трудится над заросшим терниями садом, не обойтись без применения чистой воды и качественного перегноя. И все же, приобретение высочайшего знания потребует не только этого. Настраивая внутреннее звучание на самые высокие октавы, искателю не обойтись и без пребывания в относительном одиночестве и общении лишь с немногими людьми, преследующими ту же самую цель, — в таком месте, где сама природа, подобно неофиту, хранит абсолютную, ничем не нарушаемую тишину. Где воздух на сотни миль свободен от всяких гнилостных примесей, где атмосфера и человеческий магнетизм абсолютно чисты и где не проливается ни единой капли крови[93].

 

...После того как оба переодетых спутника Кюльвейна были решительно выдворены из «страны Восточного Бод» настоящими тибетцами, а сам Кюльвейн заболел лихорадкой и через Кашмир вернулся в Лахор, Елена осталась в Лехе, окруженная горами и горькими рыданиями татарского шамана: еще вчера этот несчастный полагал, что протекция русских поможет ему вернуться в Сибирь, и теперь медленно впадал в состояние каталепсии.

Взирая на перспективы, открывающиеся со скал, на которых был построен королевский дворец, Елена неоднократно повторяла себе, что из Ладака существует лишь два выхода — ведущий к Лахору и направляющий в Тибет. Поднимаясь к самой Намгьял Тсемо Гомпе[94], построенной значительно выше королевского дворца, дабы обозначить примат духовной власти над мирской, Елена днями вслушивалась в порывистое гудение ветра. Наблюдая, с каким достоинством монахи развешивают молитвенные флаги, и слушая затихающий стрекот молитвенных барабанов, Елена ощущала, как из ее обыденного сознания, притупляющегося и остывающего, разворачивается на все мироздание всепронизывающее «Ом Мани Пеме Хум»[95]. Как густой дым высвобождается в курильнице из четко обозначенной формы можжевеловой ветви и уносится ветром в бесконечное путешествие, так же и восприятие Елены отпускало привычные представления о собственном существовании и обособленном бытии иных феноменов. Возносясь подобно пару, оно эмпирически познавало, что существование Единой Реальности лишь небрежно прикрыто покрывалом майи разобщенности, и что об этом существовании никак нельзя говорить как о «существовании», и что именно поэтому его называют так[96] [xxiv].

 

Осколок XXIV. Осень 1856, Тибет II. Пещеры на склонах озера Пагонг-Тсо

 

...Наблюдая от Намгьял Тсемо Гомпы, как нежный пурпур рассвета обнимает небосвод из-за ее спины или как пылающий шар кутается в бордовые облака над грядой напротив, Елена день за днем проводила в сосредоточенности и размышлениях. И лишь когда татарский шаман дошел до конечной грани отупения, Елена объявила, что они покидают Лех и направляются в Тибет.

Около недели шаман, словно охотничий пес, вел ее сквозь наполненные камнями и ветром плоскогорья, через горные перевалы, где лежали снега, и низины, где росли кустарники... Казалось, татарин позабыл, что такое усталость, и отказывался верить, что другим она еще ведома.

Но трудности их пути, совершенно естественно, не ограничились физическими нагрузками, холодом и скудным рационом. То ли нежданная радость ошеломила шамана сильнее, чем можно было предположить, то ли предшествовавшее этой радости горе слишком сильно иссушило его разум, однако постепенно бесшабашное веселье начало сменяться в его глазах настороженностью. Все чаще вместо бега трусцой, который чередовался с возвращениями назад и криками: «Илена, нада быстрица!», он забирался на склон ближайшей горы и в задумчивости замирал, как будто изнутри разглядывая скорбное выражение собственного лица. По прошествии пары дней он признался Елене, что «заблудил их обоих»[97]... Елена с иронической усмешкой подумала об отдаленности поселка, где они в последний раз пополняли запасы провианта, а шаман разразился скорбными рыданиями, присев на камень. Однако горе-путешественникам повезло, и на следующий день на них наткнулись пастухи, перегонявшие купленных яков. Почти неделю шагали они к неизвестному тибетскому селению, изучаемые спокойными взглядами крупнорогатых мохнатых увальней.

По прибытии, Елена попыталась расспросить старейшину, в какой стороне лежит Лхаса, однако тот, наученный мудростью и священными текстами, ответил, что укажет направление только к Лахору. Решив взять его настойчивостью, Елена вскоре обнаружила, что старейшина исчез. Его дети радостно прощебетали, что отец отправился в паломничество и вернется не скоро... Его жена была рада поговорить о горах, тибетских блюдах, украшениях и буддизме, однако моментально замолкала, как только речь заходила о географии.

Находясь вне себя от нелепости положения, Елена пыталась заставить шамана выспросить у тибетцев хоть что-нибудь, но татарин с утра до вечера бормотал лишь о позоре, который ему теперь не смыть до самой смерти.

Однажды, не зная, что еще предпринять, Елена напомнила шаману, что в Лахоре он хвастался неким могущественным амулетом, демонстрацию сил которого обещался приурочить к обстоятельствам, самым неблагоприятным. Шаман некоторое время сидел молча, словно пребывая в нерешительности, потом вышел из юрты и поставил у входа высохшую козлиную голову с огромными рогами. Вернувшись, он сказал, что теперь никто не помешает им, извлек из-за пазухи камень, величиной с грецкий орех, тщательно отер его и, как показалось Елене, проглотил[xxv]...

 

Когда после долгих скитаний шаман в тонком теле добрался до Качи из Лхасы (знакомого Елены), то находился уже в настолько истощенном состоянии, что Елена поспешила вернуть его обратно. Его пластический двойник, силами которого пользовался дух-помощник, был грязно-сер и порист, словно тающий по весне снег. Предоставив развоплощенцу некоторые из своих внутренних принципов, шаман получил их назад высосанными, словно ракушка устрицы. С отвращением глядя, как бордовая, неярко мерцающая сущность высвобождается из двойника татарина и как двойник этот, подобно медузе, выпускает щупальца, охватывает ими тело, из которого был выделен, и медленно втягивается внутрь, Елена поражалась слепоте существ, искренне полагавших, что для встреч к ним спускаются божества[98].

 

Осколок XXV. Осень 1856, Тибет III. Пещеры на склонах озера Пагонг-Тсо

 

...На звездном небе восходила огромная луна. Ее молочный свет разливался по продолговатым перьям-облакам, тысячами хрустальных бабочек играя на водах Пагонг-Тсо. Было холодно. Елена куталась в шерстяную накидку, однако возвращаться к костру ей не хотелось. Несмотря на то, что пламя давало достаточно тепла, а отверстия для отвода дыма делали воздух в пещере свежим, фосфор лунной ночи притягивал ее сильнее.

Едва слышно зашуршав, отодвинулась шкура, закрывавшая выход из пещеры, и рядом с Еленой присел Шаберон, Адепт оккультного знания, вмешательство всадников которого высвободило их из плена тибетской гостеприимности.

Каждый раз, когда Шаберон приближался, Елена чувствовала, что ее ум осветляется, сознание становится простым и стройным и понимание разумности всего происходящего вдруг появляется в ней.

Шаберон был тих, плавен движениями и спокоен взглядом. Он носил многослойные одежды из тонких тканей, поверх которых одевал толстый груботканый халат. В качестве головного убора он использовал плотный светлый шарф, обернутый вокруг головы и шеи таким образом, что он отчасти напоминал арабскую чалму. Шаберон был малоразговорчив, однако Елена не раз замечала, что стоило ему на мгновение прикрыть глаза и сосредоточиться, как один или несколько всадников почтительно склонялись в его сторону и приступали к исполнению поручения[99]. Елена часто ловила себя на мысли, что любуется его движениями, как могла бы любоваться движениями снежного барса, — все, что он делал, было преисполнено мощи и внутренней грации. Он мог часами стоять у края скального обрыва, излучая чувство защищенности и тепла, или же устремленно скакать в седле, самой своей осанкой рассеивая усталость в окружающих его людях.

Шаман сторонился Шаберона, испытывая в его присутствии необъяснимое волнение и страх; Елена же, наоборот, стремилась быть к нему как можно ближе.

...Странные сны, все более и более отчетливые, начали сниться ей по ночам. Сны о Тибете... и о сердце его народа, которое в многовековой борьбе вырвали из рук демонов Боддхисаттвы принца Сиддхартхи. Сны о йогинах-поэтах, которые приходили в горные долины, где асуры через своих кукол-шаманов наполняли кубки кровавой боли. О том, как демоны поднимались против пришельцев скалами и ветрами, камнями и горными реками; как обрушивали на них удары молний и град... и как йогины, не прерывая мужества и сострадания, умели очистить ненавидящие глаза от пелены дурмана.

...Стояли тибетец, Боддхисаттва и асур у реки. Один видел поток воды, второй — поток Амриты, а третий — поток гноя. Так каждый творил для себя реальность.

...Елена знала, что наследие, доставшееся тибетцам от Вавилона и выродившееся в черномагические ритуалы религии Бон, слишком легко объединилось с чувством национальной исключительности, гордости и самовосхваления жрецов[100]. Видя в своих культах служение высшим сущностям, они приложили немало усилий, чтобы помешать распространению, по их мнению ошибочных, воззрений Дхармы. Такое противостояние Истине породило слишком глубокие последствия, и карма, сложенная верностью черной магии, не могла исчерпать себя в одночасье.

Елена видела, как главы одной буддийской школы посылали армии монголов, чтобы разрушить монастыри школы другой и устлать склоны холмов телами монахов. Она видела, как армии собирались в ответ и сталь с огнем переливалась через стены «вражеских обителей»[101]. Разрушения и кровь, проливающиеся из прошлого, смешивались в ее снах с алыми реками, текущими из будущего. Словно в удушающих кошмарах детства, видела она, как растекается над горящими поселками чадный дым и рвы заполняются трупами в монашеских одеяниях. Она видела, как взрывают монастыри и по железной дороге вывозят разрезанные статуи Будд и Боддхисаттв, чтобы позже переплавить их в слитки золота. Она видела, как крестьян бросают в тюрьмы лишь за то, что они молитвенно слагали руки перед изображением Далай-Ламы, а монашек избивают до кровавой диареи, словно орехи, ломая черепа самых стойких. Она видела, как простые тибетцы проходят через страшные пытки, потому что заступились за монаха, и как позже матери с трудом опознают своих умерших сыновей. Она видела, как детям запрещают разговаривать на родном языке, как переиначивают историю и десятилетие за десятилетием превращают великую нацию в спившихся, апатичных зомби[102] [xxvi].

...В такие моменты Елена просыпалась скованная ужасом, ощущая лишь капли холодного пота на своем лице. С трудом осматриваясь по сторонам, она видела лежащих вокруг людей — словно не в пещеру вернулась, но на склоны далеких холмов, залитые бордовой кровью. Но, находясь на грани истеричного вопля, девушка каждый раз натыкалась взглядом на неподвижную фигуру Шаберона, который, отдернув шкуру, стоял у звездного выхода. Глотки морозного воздуха постепенно приводили ее в себя; унималась дрожь в руках; с течением минут расслаблялся тугой клубок внутренностей. И лишь ледяные слезы все так же продолжали бежать по ее щекам. Сражаясь со страхом перед новым сном, Елена обессиленно закрывала глаза.

Нет легкого пути к Истине.

Нет божественного искупления за прегрешения, сотворенные в прошлом.

Каждая заноза, вонзенная в тела других, должна быть извлечена теми же руками, только очищенными от мирской грязи, а ранка — промыта слезами, в которых не осталось земной горечи...

 

Шаберон плавно поднялся и вернулся в пещеру. Елена знала, что он присядет на камень у выхода и останется там на всю ночь — неподвижный, словно изваяние[103]. Уже несколько ночей ее сны заканчивались одинаково: она вновь стояла у Намгьял Тсемо Гомпы в Лехе и дым курильниц вновь метался из стороны в сторону, уносимый порывами ветра. В своей руке она видела письмо от М:., которое отдал ей перед прощанием Шаберон. Учитель указывал покинуть Индию ввиду того, что приближается время большого кровопролития[104]. Из Гомпы доносилось пение монахов; молитвенные флаги хлопали на ветру.

Елена прощалась с Тибетом, давая клятву вернуться.

 

Осколок XXVI. Декабрь 1858, Псков. Особняк Яхонтовых[105]  

 

Звезды отражались в темных окнах домов едва заметными искрами свечей. Большинство горожан уже спало, редкие непоседы гадали перед зеркалом или читали на ночь Тургенева... За острые сучки голых ветвей цеплялись низкие, темные облака.

Как все было знакомо.

Как все было чуждо.

 

...Тихо скрипнула дверь.

— Лёлечка... — шепот ее сестры. — Ты уже спишь?..

Едва заметная улыбка в ответ.

— Заходи, Вера. Я возле окна.

Вера подбежала к ней и в который раз обняла — словно не полчаса они провели порознь, но новые десять лет.

Елена сидела в свете звезд, Вера же забралась под одеяло. На ночном столике рядом с Еленой стояла чашка недопитого чая... На ее таком знакомом для Веры лице застыло совершенно незнакомое выражение — словно искусно изготовленная маска была надета посторонним человеком.

— Лёлечка... у тебя уже чай остыл совсем...

 — Что?.. — не поняла Елена. — Ах, чай... да... остыл.

— Позвать прислугу, чтоб принесла свеженького?

— Что ты, — вновь незнакомая улыбка в ответ. — Не надо.

Две сестры долго сидели рядом, но разлука, оставшаяся позади, почему-то не сближала их. Уже на протяжении нескольких дней Вера расспрашивала Елену о пережитых приключениях, об индийских чудесах и факирах, но слышала в ответ одно и то же: «...все эти годы я провела в чужих краях... путешествовала по Европе, Азии и Америке». Веру обижала эта неожиданная отчужденность, однако внутреннее чувство тепла, которое она испытывала к сестре, вновь и вновь сводило их вместе.

— Как тебе у нас? — тихо спросила Вера.

— Уютно.

Елена подумала и добавила:

— Только непривычно. Словно в лавке цветочника... после полей.

Вера в который раз внутренне напряглась, воспринимая слова сестры как личный укор. Словно растение, вырастающее в определенных условиях, неизбежно сродняется с ними — так и Вера чувствовала неприязнь, когда о западном мире отзывались без должного уважения.

Елена не обращала ни малейшего внимания на поджатые губы сестры. Хорошо понимая смысл алхимических аллегорий, она знала, что набор реагентов, из которых Карма создала сознание Веры, не мог по-другому соотноситься с реагентами, ее собственными, — словно щелочь, погашаемая кислотой, сознание сестры производило пену и шипение.

Не являясь закрытой системой, человек находится со средой своего обитания в непрерывном психофизическом взаимодействии: он вдыхает воздух, выдыхает углекислый газ; поглощает жидкость, выделяет токсины; потребляет пищу, выводит ее остатки. Подобные реакции происходят так же в его сознании: идеи и образы, накопленные в окружающем мире, проникают в сознание через средства, уплотняющие их (книги, музыку, словесное общение), осмысляются и выводятся прочь в форме мыслей, эмоций и образа поведения. Каждый из элементов окружающей среды на больший или меньший период времени становится частью человека; а то, что является им в данную секунду, неизбежно будет отдано окружающей среде в будущем.

Естественно, что, обитая в таких условиях, человек разделяет семейную или общественную карму — на тот процент, на который перенимает семейные или общественные ценности. И, слыша неуважительные слова, сказанные в отношении данных ценностей, он воспринимает их уже как личный укор.

...Ах, как бережно хранит Восток знание о взаимодействии людей, как мудро указывает тщательно выбирать себе Учителя! Словно чаши с реагентами, сообщаются сознания. Зная об этом, не нужно ли бояться разделить карму замаскированного дуг-па?

 

Когда тишина в комнате стала уж слишком зловещей, Вера пожалела, что вообще пришла.

— Ты слышала? — вдруг спохватилась она.

— Что?.. — вздернула бровь Елена.

— Только что что-то поскребло по полу справа от тебя... Ты слышала?

— Нет, Вера, не слышала... Я, должно быть, задумалась...

— Вот опять!.. Лёля, подбери ноги, как бы не крыса... — Вера потянулась к колокольчику, чтобы звать прислугу.

— Не надо, — Елена усмехнулась; вместо скребущих звуков с другой стороны раздалось несколько постукиваний. — Не звони. Это не крыса.

— А что?.. — Вера почувствовала, как помимо воли волна холода поднимается в ней.

Елена молчала.

— Не переживай, — сказала она наконец. — Скоро ты ко всему привыкнешь... и увидишь, что эти проявления имеют вполне дружелюбный... хотя и несколько озорной характер.

— Какие... проявления...

Елена поднялась со стула, с улыбкой подошла к сестре и тепло поцеловала.

— Веруня, иди спать, — тихо сказала она и ласково погладила ее по волосам; так, словно обе они вновь были маленькими детьми. — Терпение на все ответит[xxvii].

 

Осколок XXVII. Январь 1859, Псков. Особняк Яхонтовых

 

— Что-то, знаете ли, меня в этом всем настораживает...

— Да тише вы, господа... что тут неясного? Спиритизм чистой воды!

— Елена Петровна, а если...

— Какой еще спиритизм?

— ...а если попробовать азбукой Морзе? Может, им так будет удобнее?

— Спиритизм чистой воды, господа!

— Однако меня все же настораживает, что многоуважаемая Елена Петровна держит в руках вязальные спицы...

— Я имею в виду, что если взять за основу азбуку Морзе...

 

Гомон многих голосов наполнял гостиную. Казалось, все собравшиеся хотят высказаться одновременно, причем каждый из них говорил с такой убежденностью, словно от самого Вседержителя имел подтверждение ошибочности других взглядов. Мнения сталкивались, словно сталь, голоса повышались, и руки размахивали подобно лишенным перьев крыльям.

Как странно это ни могло показаться, однако в конце концов единственным спокойным человеком оказывалась именно «обсуждаемая», «подозреваемая», а зачастую даже открыто «обвиняемая» Елена Блаватская, которая наблюдала за всем этим судейством с озорной и немного саркастической улыбкой.

Практически каждый раз присутствующие разделялись на три лагеря: одни громко утверждали, что все происходящее — это «спиритизм чистой воды», вторые пытались пояснить, что звуки на самом деле подстроены и Елена Петровна в нужный момент просто прищелкивает спицами, либо ногтями, либо пальцами ног... Вдоволь наслушавшись представителей обеих «партий», третьи начинали взывать к голосу рассудка и утверждали, что нужно срочно посылать за священником.

Проверяя подлинность стуков, Елену связывали по рукам и ногам. Ее укладывали на диван таким образом, чтоб ее кисти и щиколотки оказывались каждая на отдельной подушечке — для наилучшего обозрения. Однако, несмотря на подобные эксперименты, все так же оставались цинично настроенные посетители, которые в конце концов получали желаемые доказательства в настолько откровенной манере, что бледнели и в спешке ретировались[106].

И даже когда все оставшиеся в гостиной люди соглашались, что, вне зависимости от природы стуков, производила их не Елена, два-три новых скептика обязательно приходили с наступлением нового вечера. Напрасно им говорили, что Елену проверяли уже тысячу раз. Ответ был один: «Мы не видели ни одной проверки, а верить на слово в столь деликатных вопросах мы не можем». И чехарда со связыванием рук и раскладыванием диванных подушечек начиналась заново. А когда и эти скептики получали удовлетворение... приходили новые[xxviii].

Елена следила за оборотами колеса недоверия со смешанным чувством насмешки и жалости. С одной стороны, ей было смешно, что можно не верить в нечто сродни падению яблока, когда пальцы отпускают удерживаемый хвостик. Но, с другой стороны, ей было грустно, потому что в этом неверии заключалась вся трагедия материалистической эпохи.

Не имея желания эмпирически проверять то, что кажется невозможным, ограниченный ум производит на свет весьма примитивную картину мира, которую называет реальностью. Еще более ограниченные умы делают с этой картины в той или иной мере ущербные копии и развешивают их по школьным классам. Имея к взрослым полное доверие, школьник срастается с данным образом и уже не может видеть мир иначе. Воцаряется материализм, который постулирует изучение мира с помощью не более нежели пяти органов чувств, усиленных весьма примитивными приборами. Данное воззрение неминуемо обуславливает взгляд на жизнь, в котором не остается места для сокрытого, тайного, неявленного.

Вполне естественно, что питание сознания подобным образом мысли приводит некогда хороших и чистых детей к вопросам: «Зачем нужна мораль?», «Каков смысл сострадания?», «Почему от жизни нельзя брать все?» Объяснение, что будущие поколения будут хранить память о светлых поступках теряет смысл в тот же момент, когда исчезает понимание сути «светлого поступка». Ведь если человек живет один раз (и после — ничего), зачем ему помещать свои поступки в какие бы то ни было рамки? Если жизнь дается один только раз и материя — ее Бог, то никак не найти «философии» более возвышенной, нежели содомия.

Смерть людей, принявших данную «философию», насыщает пространство, в котором они обитали, голодными духами с огромным запасом неизжитых страстей. Так как при жизни их наивысшие желания касались объектов исключительно материального мира, то и после нее, пребывая в полуобморочном состоянии, «духи» эти начинают страстно тянуться к некогда родному миру, тем самым приближаясь к нему на невероятно близкое расстояние.

Заметить присутствие чего-то «аморфного» и «эфирного» (естественно, тела «духов», пусть и самые грубые, гораздо воздушнее наших) смогут лишь люди с анормально обостренной чувствительностью, сенситивы. Не обладая достаточными знаниями, они неизбежно отнесут эти проявления к сонму Святых; эмоциональные всплески перебросят элементариям долгожданную веревку, а доверие откроет двери внутрь аурических излучений. Словно из проткнутого яйца, будут высасываться жизненные силы сенситивов, насыщая земной витальностью полуразложившиеся оболочки. Проявляясь в любимой среде и чувствуя переживания доверившихся людей почти как свои, элементарии будут подталкивать их к наслаждению «земными благами». Алкоголизм, стяжательство, воровство и откровенный разврат — вот что станет результатом такого плачевного объединения сознаний. Вихри страстей будут вплетать в веревку, связывающую два мира, все новые и новые нити; вскоре она обратится канатом, после станет легким мостом, а еще позже — прочной бетонной переправой.

Именно так, усилившийся до содомии материализм обернется в один день... спиритизмом.

 

Осколок XXVIII. Март[107] 1859, Санкт-Петербург. Гостиница «Париж»

 

— Не могу понять, как такие проявления возможны...

— Я бы предложил связать медиуму руки...

— К чему столько недоверия, господа?.. Спиритизм давно шагает по Европе!

— По Европе шагает дьявол! Все это — не что иное, нежели козни сатаны!

— «Козней» следует бояться тем, кто погряз в суевериях. А спиритизм — наука грядущих эпох, уважаемый!..

— И все же, почему никто не отреагировал на мое предложение связать медиуму руки?..

 

Осколок XXIX. Имение Ругодево, несколькими днями позже

 

Теплота мартовского дня разливалась по узеньким дорожкам сверкающим солнечным медом. Тоненькие, прозрачные, липкие от этого меда листочки настолько насыщались магической силой света, что, казалось, продолжали пылать бирюзовым, даже когда попадали в тень. Мягкий ветер несмело поглаживал ветви деревьев, обнимал еще не отогревшиеся после зимы кустарники.

— Лёлечка... — шепот легонько коснулся скамейки под огромным дубом. — Как ты?..

— Вера... — после паузы прилетел сонный ответ. — Ты подкрадываешься, словно бывалый охотник за скальпами.

Тишина... легкий шелест ветра в сверкающей кроне дерева.

— Милая... Что ты такое говоришь?.. Я уже полчаса возле тебя сижу.

Слегка удивленный взгляд... тихо угасшее изумление. Снова тишина.

— Лёлечка... так как твоя... рана[108]?..

Нечто тяжелое, темное разлилось в полуденном воздухе.

— С утра думала, все заканчивается... теперь вижу, ошиблась.

Тишина. Легкий испуг в прикосновениях ветра.

— Может, вернемся в дом?

— Позови слуг, милая... сама я уже не дойду...

 

Призрачные тени всплывали к потолку от ярко горящих свечей. За окном было темно, в глянцевой темноте подрагивали отражения комнаты. Елена лежала неподвижно, блики каминного пламени мерцали в каплях пота на ее лбу.

— Лёля, — осторожно заглянула Вера, — ты не спишь?

Сестра прошмыгнула в комнату вместе с юркой полоской света и присела на стул.

— Представляешь, — прошептала она, — мисс Леонтина до сих пор боится ходить в кладовую... говорит, комод пытался живьем ее проглотить. А прислуга с кухни слезно жалуется, что серебряные вилки постоянно мешаются с ложками и пытаются уколоть любого, кто раскладывает их по местам!.. Час назад снова играло фортепиано — Марш Ракоци, ты не слышала? Во время вечерней службы около церкви прогуливалось несколько теней, священник поклялся подстеречь их и окропить святой водой. Папа спрашивает, как ему снова встретиться с мамой, а Лиза говорит, что видела высокого индуса в гостиной[109]... Так что у нас все, как обычно... А у тебя как? Хоть сколько-нибудь лучше?

Елена с трудом сглотнула и осмотрела Веру на удивление мягким взглядом. Глаза Веры скользнули по руке сестры, которая лежала возле сердца... Под ладонью, на белом льне ночной рубашки, медленно расползались пятнышки крови...

 

Экипаж еще не остановился, а Вера уже бежала навстречу врачу из соседнего города.

— Плоха, доктор, совсем плоха! — тараторила она, словно пытаясь заглушить обуявшую ее панику. — Бредит, бьется в конвульсиях, а потом становится как мертвая, только едва заметно дышит. У нее то жар, то ледяной пот... и кровь из раны сочится. Мы кое-как ее перевязали, но что дальше делать, не знаем...

Скорые шаги гулким перестуком разносились по пустым коридорам имения. Вдалеке протяжно скрипнула дверь. В кухне испуганно переглядывались слуги...

 

— Интересно... — задумчиво пробормотал доктор, разглядывая рану. — Не доводилось видеть подобного.

— Ну что ж, — словно спохватился он и повернулся к горничной. — Поставьте кастрюлю на огонь, порвите простыню на бинты, прокипятите и несите сюда, хорошенько отжав.

Одинокий луч солнца пронзал сумрак сквозь плотно задернутые шторы. Возле постели Елены было мрачно и страшно.

Доктор измерял пульс, когда справа от него что-то глухо упало на пол. Врач резко обернулся, однако не обнаружил ни единой вещи, которая могла произвести подобный звук. В недоумении посмотрел он на Веру... та, словно маленький ребенок, беспечно разглядывала потолок комнаты. Доктор непонимающе нахмурился и вернулся к пульсу.

Когда он прослушивал дыхание Елены фонодоскопом, справа от него снова раздался глухой удар, а слева — три легких, но отчетливых стука. Вера закусила губу и принялась шумно передергивать гири на часах.

А когда принесли дымящиеся бинты, начало происходить именно то, чего она больше всего боялась. Сила, все утро напоминавшая о себе лишь слабым сонным посапыванием, вдруг зевнула и принялась сладко потягиваться. Миллионом хрустальных переливов зазвенела люстра: качнувшись, она стала вдруг описывать окружность небольшого радиуса по часовой стрелке. Не успел доктор перевести испуганный взгляд на Веру, как от окна донесся резкий стук, словно от брошенного камня, — такие долгое время пугали домочадцев, не разбив, впрочем, ни одного стекла. Врач помимо воли пригнулся, однако из-под пола — прямо из-под того места, где он сидел, донесся удар такой силы, что мужчина подпрыгнул над стулом и едва не опрокинул таз с бинтами.

— Что тут происходит? — спросил он дрожащим голосом.

— Это ничего страшного, — затараторила Вера, — эта сила исходит от моей сестры, но вам не нужно бояться ее: еще никому она не навредила.

Со стороны стенного шкафа раздался быстрый перестук и три сильных удара, четвертый снова раздался под доктором, несмотря на то, что он перешел на другое место. Побелевший словно мел, врач смотрел на горничную, которая в ответ лишь равнодушно пожала плечами: что поделать, мол, бывает и такое. Поочередно переводя взгляд с одного домочадца на другого и убеждаясь, что никто, кроме него самого, лишаться самообладания не намерен, врач с явным усилием вернулся к кровати больной. Смочив бинты на ране Елены водой, он осторожно снял их, однако, когда собирался делать перевязку, стуки с такой силой навалились со всех сторон, что доктор дрожащим голосом попросил воды. Когда все домочадцы наперегонки бросились выполнять его просьбу, он схватил Веру за руку, умоляя не оставлять в комнате одного. С трудом сообразив, что общее намерение было принято за панику, Вера немедленно присела возле Елены... Словно сателлит вокруг планеты, вокруг нее кружила выпавшая из шкафа книга.

Содрогаясь при каждом стуке, врач взял в руки первый бинт и попытался сделать перевязку, однако замер... побелел сильнее прежнего и помимо воли подался назад.

— Что... — пробормотал он, сжал челюсти и снова потянулся вперед, однако отдернул руки, словно обжегшись, и вскочил на ноги... Схватил у подоспевшей горничной стакан с водой и залпом осушил его.

Попытавшись наложить бинт в третий раз, доктор не выдержал.

— Да что же это такое?!! — прокричал он. — Мало того, что вокруг меня царит настоящее помешательство, так мне и работать не предоставляют возможности!! Уж увольте, — повернулся он к Вере, — в таких условиях и Гиппократ не справился бы!

Быстро выбежав из комнаты, он забрался в экипаж и, как Вера ни умоляла его остановиться, умчался прочь. Последней каплей, доведшей доктора до истерии, была большая темная рука, которая появлялась между ним и раной каждый раз, когда он пытался сделать перевязку. Рука плавно водила вдоль тела Елены — от шеи и до середины туловища, и доктор увидел в ней не иначе как лапу одного из адских демонов, пришедшего за душой умирающей[110].

 

К утру следующего дня Елене стало лучше, а еще через несколько дней родные стали подумывать над тем, чтобы перевезти ее в Тифлис, где она могла бы прийти в себя после пережитого[111].

 

Осколок XXX. Весна 1860. Пересадочная станция между Задонском и Ростовом-на-Дону

 

Громко трещали сверчки. Жаркий ветер, полный особенного весеннего аромата, пускал глянцевые волны по травяному морю. Глухо фыркали уставшие кони, да тихонько поскрипывала калитка пересадочной станции.

— Животное, — пробормотала Елена вслед хаму-смотрителю.

Их возничий отвел взгляд и философски устремил его в поля, всем своим видом показывая, что ему нет никакой разницы — сменить лошадей и ехать дальше или же переночевать на станции и выехать поутру.

— Такая погода... — вздохнула Вера.

И действительно, несмотря на весну, дороги были в прекрасном состоянии, а на небе по ночам восходила полная луна. Часы, утраченные теперь, могли обернуться неделей вынужденных остановок в будущем. Однако, либо ввиду должности, либо в силу природных склонностей, смотритель был неумолим — пьяно обругав их на чем свет стоит, он отрезал: «Свежих лошадей нет, свежих лошадей не дам!» И, оставив сестер решать вышеуказанную шараду, уковылял прочь...

 

— И где многоуважаемый смотритель предлагает нам остановиться на ночь? — поджала губы Елена.

— Леночка... тут должно быть открыто...

Елена демонстративно постучала в дверь гостевой комнаты висящим на ней замком. Естественно, на стук никто не явился, а их возничий поспешил вернуться к экипажу.

— Как возвышенно, — усмехнулась Елена. — Нам отказано в лошадях, а предназначенная для нас комната закрыта... Однако мне интересно, почему смотритель так уверен, что мы проведем ночь в карете, а не поднимем бунт, дабы вытряхнуть из него ключ? И куда это запропастились его помощники? Странная станция... Была бы я венгеркой — искала бы чеснок.

Елена задумчиво прошлась вдоль стены дома и скрылась за углом. Через некоторое время она появилась из-за противоположного угла и озадаченно отметила, что здание станции совершенно пусто и, кроме смотрителя, впавшего в транс рядом с вилами, ни единой живой души не видно.

— Как же странно, — произнесла она и наклонилась к низенькому окошку закрытой гостевой комнаты.

— А-га!.. — вдруг воскликнула она с немалой радостью. — Вот, оказывается, в чем дело...

И, подобрав подол платья, Елена стремглав побежала к смотрителю. Заинтересованная Вера тоже заглянула в комнату, однако ничего, кроме обычной для таких станций обстановки, не увидела. К ее величайшему изумлению спустя десять минут побледневший и смущенный смотритель вывел из конюшни трех отличных почтовых лошадей. Ошеломленный возница забыл о меланхолии и спешно помог впрячь их в карету; через несколько минут щелкнул хлыст, и с грохотом, достойным разверзшегося неба, экипаж продолжил путь.

За окном качались поля, залитые закатом. Вера с изумлением разглядывала сестру.

    Что ты сказала смотрителю? — спросила она.

Елена же рассмеялась, по-видимому, все еще радуясь тому, насколько просто решилась «шарада»:

— Веруня, пользуйся благами, не задавая вопросов... Зачем быть такой пытливой[112]?..

 

Грохотал старый экипаж, фосфор луны только сгущал множественные тени. Вера не могла уснуть: грохот и тряска были настолько же чужды ей, насколько казались родными ее сестре. Рассматривая спокойное лицо Елены, Вера никак не могла разобраться в своем отношении к ней. После смерти матери отгородившаяся от всего белого света, Елена уже никому не становилась родным человеком. Истеричная, своенравная, она по непонятной причине оставалась любимицей многих домочадцев... Не питая ни капли благодарности за теплоту и вежливое обращение друзей дома, она в то же время могла пасть на колени перед прислугой и радостно нянчиться с крестьянскими детьми. А когда слышала предложение проводить больше времени со своей ровней, лишь презрительно фыркала в ответ.

Проведя в путешествиях по варварским странам целое десятилетие, Елена вернулась еще менее близким человеком, нежели уезжала... Она могла шутить, быть веселой, совсем как в детстве, однако ее глаза стали другими; а холод, которым она могла обдать, пробирал до самых костей. Словно анекдот воспринимала она неудобные ситуации, в которые часто ставили ее «ненормальные» способности, и когда Вера готовилась провалиться сквозь землю, Елена лучилась озорством и весельем. И, что удивляло Веру больше всего, многие люди, которые должны были возмутиться подобным ее поведением, проявляли к ней тепло и снисходительность.

Вспомнился Задонск... и помимо воли испарина проступила на ее лбу. Сколько милосердия нужно иметь, чтобы отнестись к выходкам ее непочтительной сестренки[113] так, как это удалось митрополиту Киевскому Исидору. Помнивший ее и Елену еще детьми, он встретил их с радушием отца... и чем же отблагодарила его Елена? Вспомнился стук и грохот мебели, лихорадочно трясущейся в личных покоях священника, покачивание люстры, каждый кристаллик которой ожил некоей особенной собственной жизнью... какофония звуков, десятком водопадов залившая комнату. Вспомнилось, как стол, на который облокотился митрополит, начал подпрыгивать под его локтями и как с другой стороны к нему начало подкрадываться обширное кресло. В тот момент Вера почувствовала, что сердце ее замерло, она испугалась праведного гнева; мелькнула мысль даже про отлучение от церкви. А Елена, хотя и покрасневшая, даже не пыталась скрывать озорство, пробудившееся от проделок «ее духов».

Но, как ни странно, почтенный Исидор даже не подумал гневаться. Он весело рассмеялся, глядя на услужливое кресло, и спросил сестер, которая из них обладает столь удивительной способностью[114]. Слушая их сбивчивые пояснения, Исидор вдруг прервал Елену и спросил, может ли он задать «невидимкам» мысленный вопрос. Получив утвердительный ответ, он улыбнулся, чуть прикрыл глаза... и практически незамедлительно Елена ответила, причем настолько полно и исчерпывающе, что митрополит помимо воли присел в успокоившееся кресло. Чуть придя в себя, священник начал задавать новые вопросы один за другим и так увлекся беседой, что приказал слугам никого не пускать ни под каким предлогом.

...И теперь, в качающемся и грохочущем экипаже, Вера в который уже раз задалась одним и тем же вопросом: почему митрополит Исидор, занимавший в церкви столь высокое положение, разговаривал с «духами» на равных? Почему просил разрешения задать вопрос? Почему силой и властью Христовой не приказал им явить послушание?

Мимо окон проплывали черные силуэты деревьев, лунный диск уже скатывался за их кроны. Из головы Веры не выходили слова, которые священник сказал Елене на прощание. И, погружаясь в прерывчатую, поверхностную дрему, Вера все так же видела перед собой его добрый взгляд и теплую улыбку:

— Что же до вас, моя дорогая, не тревожьтесь о даре, которым вы наделены, и не позволяйте ему стать источником ваших страданий в будущем. Несомненно, вы получили его с определенной целью, за возникновение которой вы отвечать, конечно же, не можете. Однако ее достижение уже на вашей совести, поэтому знайте, что, используя дар с мудростью, четко различая добро от зла, вы сможете сотворить много хорошего для всех, вас окружающих[115].

 

Осколок XXXI. Весна 1863, Тифлиси

 

— Вот смотрите, вот она прошла!

— Кто, простите?..

— Та самая!!! Да что ж вы, вон она!

Она?!!

— Да, да! Смотрите же скорее!

— Вижу... Как странно... с виду вполне приличная женщина.

— В том-то и дело! И если поставить ей вопрос о литературе или политике, то и по ответу не скажешь; однако стоит поднять тему общественных положений, как сразу же все ее лицо покрывается пятнами гнева!

— Как поразительно!

— Тем более поразительно, дорогая, что она сама не последних кровей!

— Не может быть!..

— Не только может быть, но так и есть!

— Как же она умудрилась стать... колдуньей?

— А вот это великая тайна... Одни говорят, что она путешествовала по Индии...

По Индии?..

— Да, и притом в полном одиночестве... Ходит слух, что в тех краях ее натуру приметил языческий шаман, которыми полны все варварские страны. Поговаривают, он вонзил ей под сердце зачарованный кинжал и обломил кусочек лезвия. И если она когда-нибудь перестанет колдовать, то этот кусочек сразу же вонзится в сердце!

— Ох, не пугайте так... внутри все трепещет...

— ...Вот с тех пор она и бродит по свету, как неприкаянная. Говорят, наводила порчи даже в Петербурге, однако священники устроили молебен, после которого она слегла в постель на несколько недель!

— О Святые Угодники...

— ...А как пришла в себя, то сразу приказала запрячь экипаж (причем черными лошадьми) и отправилась на Кавказ.

— Матерь Божья Пресвятая Дева Мария...

— ...И обосновалась здесь вот уже года три. Поговаривают, с помощью заклинаний и призывания духов она разузнала, какими делами ей лучше всего заниматься, — и с тех пор не прогорела ни в одном!

— Быть не может!..

— Чем она только не занималась! От сплава леса до изготовки искусственных цветов — каждое дело спорилось и приносило звонкую прибыль...

— Подумать только...

— ...Но, конечно же, это не главное; как и ранее, она предпочитает общество местных гадалок и колдунов нашему: ведь с кем еще посудачишь о ворожбе, призывании мертвецов и наведении порчи.

— Тьфу-тьфу-тьфу...

— Конечно, кроме этого, она умеет еще и хвори излечивать, разыскивать пропавших и талисманы изготавливать. Не мне судить, что из этого получается, однако офицеры поговаривают, что талисманы ее — весьма могущественные. Да что там об офицерах... даже князья и епископы наведываются к ней... за советом[116].

— Быть не может!..

— ...а сама она (как, скорее всего, и сейчас) ходит за советом к Марии Соломоновне Бабуне!!!

— Боже правый...

— И, учитывая, что долго на одном и том же месте она не задерживается, всем ее «прихожанам» приходится потеть, разыскивая эту... Блаватскую.

 

Осколок XXXII. Весна 1864. Дом Е.П. Блаватской в Озургети

 

На веранде тихонько поскрипывало кресло-качалка. Неспешные порывы ветра помимо воли замирали возле него, несмело прикасались к прядям волос, разлившимся по спинке, поглаживали холодный лоб, покрытый бисеринками пота. В доме громко тикали часы... на свисающей с подлокотника руке едва заметно пульсировала жилка.

Глаза женщины, сидевшей в кресле, были приоткрыты, однако пустота взгляда пугала — таким бывает лишь давно высохший колодец. Несмотря на то, что ветер обдувал веранду теплым ароматом весны, а ноги женщины укутывал плед, ее лицо оставалось восково-бледным. На столике рядом с ней стояла нетронутая чашка чая.

— Леночка... — донеслось из приоткрытой двери.

И от одного этого слова, словно от удара фосфорной спички о гладкую поверхность, в глазах женщины вспыхнуло и засветилось, разгораясь, пламя разума.

— Да, Гульнара, — сказала она мягким, приветливым голосом.

— Принести вам еще немного ча... — грузинка замерла, выглянув на веранду. — Да вы чайку и не пригубили...

— Как-то не хочется...

В черных, полных участия глазах промелькнул испуг.

— Может, немного супа? Специально для вас я сварила пити с топленым маслом[117].

— Спасибо, Гульнара, может, вечером. Сейчас у меня нет аппетита.

— А когда он посещал вас в последний раз?

Елена нахмурилась, а потом улыбнулась по-детски открыто:

— Не помню...

Гульнара подошла к Елене и приложила руку к ее лбу.

— Вас все так же лихорадит...

— Совсем немного, Гульнара... жара почти нет.

— Доктор навещал вас утром?

— Вы же знаете, что он приходит ко мне, словно на службу, — каждый день всегда вовремя. Военный человек.

— И что он сказал сегодня?

Мягкий шорох виноградной листвы...

— Что больше ждать нельзя.

— Елена, я с ним полностью согласна.

— Он повторяет это уже неделю. Скоро наберется решимости и напишет медицинское заключение: «Больше ждать нельзя».

— Не смейтесь, милая... вы же умираете...

— Как и все мы, Гульнара; такова природа иллюзий.

— Не говорите так, вы не в себе...

— Не переживайте, — Елена прикрыла глаза. — Я все еще жива — причем раза в два более, чем раньше[118] [xxix]!

Грузинка присела рядом и обеспокоенно взяла ее руку в свои... прощупала пульс.

— Гульнара, — ласково улыбнулась Елена, — вы случаем не шпионка нашего доктора?

— Тише, прошу вас...

— А... — догадалась та. — Вот кто был той молодой медсестрой на фотографии в гостиной...

Гульнара печально погладила ее руку и констатировала:

— Болезнь овладевает вами, бедное дитя, — медленно, но неумолимо.

— Как и сама жизнь, — спокойно ответила Елена. — Все переменчиво, все несамосущно, все рано или поздно ускользает, с какой силой ни держи.

 

...Издалека проглядывало совершенно другое время, и Елена улыбалась ему, вспоминая, какими глубокими сказками встречал ее Лех, когда она спускалась повечеру от Намгьял Тсемо Гомпы.

— Вот на что бы такое посмотреть, — обращался старик-тибетец к своим внукам, когда сказка заканчивалась, — чтоб оно было неизменчивым?

Трещал костер, ветер играл тонкими стенками палатки кочевников.

— Вот, например, гора, — продолжал старик. — Стоит себе и стоит — может, она неизменчива? Я знаю одного небожителя, который легко ответит на этот вопрос — для него моя жизнь не больше мгновенья, и он все ответы знает.

Старик делал вид, что внимательно прислушивается, и удрученно качал головой:

— О, небожитель говорит, что для него горы подобны волнам: поднимаются и спадают; он любит слушать их неторопливый рокот[119]. Может, что самосущно? Сумей я разобраться с самосущностью, я знал бы, как подойти к переменчивости, — пояснял он одному из старших ребят. — Вот, твой пак самосущ? Он такой вкусный, что хочется сказать: пак превосходен сам по себе. Но пак — это цампа с масляным чаем, верно? И как же так получилось, — наигранно хмурился старик, — цампа с утра была в мешке, и чай булькал над костром... почему же не было пака? Где он прятался?

— Мама только вечером его нам смешала, — радостно хохотали меньшие внучата.

— Ах, вон оно что! Так, стало быть, в паке не только цампа и чай, но и мамы вашей труд? Вот — уже три части пака... как же мне назвать его самосущным? Может, стоит посмотреть в мешок с цампой получше?

— Давай посмотрим в мешок, давай, — малыши смеялись и хлопали в ладоши.

— И что же у нас в мешке? Цампа, ячменная мука. Может, она самосущна? Вот если бы она оказалась самосущной, тогда бы я, наверняка, сумел доказать, что и пак самосущ!

— Не докажешь! Не докажешь! — внучата все больше вовлекались в игру. — Она росла на поле!

— Ну и что? Подумаешь себе — поле. Ну и пусть она там росла, что с того?

— А то, что потом мы растирали ее на жерновах, и в муке не только зерна, но и жернова, но и мы сами! Мы тоже там есть — в муке, поэтому она не самосущна!

— Надо же, — старик-тибетец делал вид, что злится. — Может, получится доказать, что ячменные зерна самосущны? Вот бы получилось! Уж тогда я бы вмиг доказал, что цампа может быть сама по себе!

— Не получится, не получится! Зерно получилось из колоса!

— Ну и что? Ишь ты, невидаль какая — колос! Что с этого колоса такого, что может мне помешать?

— А то, что колос рос из земли и из солнца, и ему нужны были еще дожди! Колоса не может быть самого по себе!

— Ну ты посмотри... и тут не выходит. Стало быть, пак таки не самосущ. Ничего не поделаешь против сказанного Буддой, все так и есть. Сколь ни проверяй, одно подтверждение.

— Ой, — вновь оживал старик, — а куда же пак-то подевался?

— Ускользнул, — хохотали внучата. — Мы его держали-держали, а его было все меньше; и теперь он совсем ускользнул.

— А завтра где будет?

— А завтра я им... — самый младшенький что-то очень серьезно прошептал на ухо своему деду, в то время как остальные зашлись хохотом.

— Вот оно как оказывается... Так получается, был пак и теперь нету пака?

— Неправда! Неправда! — теперь старшие внуки не давали деду поблажки. — Ничего не бывает такого, чтобы было, а потом его не стало! Все есть, просто постоянно изменяется. С утра пак был как цампа и чай, и как мамино желание сделать пак, и как та миска, в которой она его смешала! И вчера он был, и завтра будет!

— Ты посмотри!.. И где же мне словить этот «пак», пока он остается собой?

— А нигде ты его не словишь! Не успеешь назвать его «пак», как он начинает изменяться во что-то другое! Даже пока он в миске, он уже не «пак», потому что остывает и обветривается!! Все переменчиво, все не самосущно, все ускользает, с какой силой ни держи!!!

 

...Ветер шелестел молодой, полной сил листвой, однако Гульнаре вспомнились вдруг огромные кучи листьев сухих и ломких, которые дымились возле виноградника поздней осенью. Картина была настолько реальна, что судорога озноба пробралась почти до самого ее сердца.

— Знаете что, — она поднялась на ноги, по-своему истолковав слова Елены об анитье, анатмане и дуккхе. — Хоть и вправду, смерти не миновать... но каждому — свое время для встречи с ней.

— Куда вы, дорогая? — спросила Елена, чувствуя, что ее голос остается далеко-далеко, вместе с телом, — словно провожатые на пристани, от которой отплывала ладья сознания.

И совсем едва слышно донесся до нее ответ Гульнары:

— К доктору.

 

Осколок XXXIII. Весна 1864. Река водного сообщения между Озургети и Кутаиси[120]  

 

Потрескивали угли костра, рыжие языки пламени опадали все ниже, их цвет становился все ближе к синему, обратившись в конце концов фиолетовым мерцанием.

— Подбрось-ка дровишек, — тихо сказал один из слуг.

Когда костер разгорелся вновь, он поднялся и подошел к носу лодки, вытащенному на песчаный берег.

— Спит, — угрюмо произнес он, вернувшись.

— Уверен, что дышит? — спросил его другой.

— Тише ты, — слуга кивнул на грузина-дворецкого, который возвращался из леса, растущего вдоль берега.

— Никого, — сказал дворецкий, присаживаясь к костру.

— Вот только не надо из нас недоумков делать! — вспыхнул слуга, ходивший к лодке.

— И не собирался, — холодно ответил дворецкий. — Видел ты привидение или нет, это меняет мало.

— Как же, мало, — скрипнул зубами другой. — Ты сам-то знаешь, чем обернутся для нас выходки этой...

Звук взведенного курка осек его гнев.

— Все это меняет очень мало. Мы находимся на судоходном пути между Озургети и Кутаиси и должны прибыть в Кутаиси. Ветер встречный, и идти под парусами невозможно. Поэтому завтра вы опять будете тащить лодку за веревку, а я — править рулем.

Полные ненависти взгляды сверлили его из сумрака за костром.

— Если же вы разбежитесь, я сам дотащу лодку до Кутаиси, после чего приступлю к поискам всех вас вместе или каждого по отдельности... А если вы решите похоронить меня где-то здесь, рядом с госпожой, вас найдут мои братья. Как видите, явления «призраков» меняют столь же мало, как и встречный ветер.

— Язычник проклятый, — тихо донеслось из темноты.

Дворецкий усмехнулся:

— Когда мои праотцы крестили своих сыновей, у вас не то что православного, но даже языческого государства не было[121]. И если, несмотря на это, вы и в самом деле лучшие христиане, чем я, то помогайте страждущим лучше, чем получается у меня, а на судьбу ропщите меньше.

Слуги молчали, гнев разливался по их лицам пятнами проказы.

— Ты не понимаешь, что это такое!!! — взорвался один из них. — Когда этот... эта... когда оно вышло из лодки и поплыло над водой прямо ко мне... а эта... Блаватская... все лежала в лодке... а ее призрак... у меня все похолодело... и кто бы не побежал???

Почти осязаемо белесый поток тумана возник из его памяти, и, хотя слуга сидел перед жарким костром, ему почудилось, что в животе у него замерзает кусок льда. Огонь вдруг показался призрачным, лица окружающих стали мутны, а лес медленно отступил в ночь... в то время как белесый образ, плывущий над водой, проявлялся все отчетливее[122].

— Напомню тебе, что в это время я правил рулем, — дворецкий холодно вернул его к реальности, — и много лучше тебя видел все, что происходило.

— И ты считаешь, что беспокоиться не о чем? — зло прошипел другой. — Это же чистейшее... да ее... да тебя...

Грузин-дворецкий не мигая смотрел на слугу. Ружье было направлено в сторону, но палец лежал на спусковом курке.

— Я не знаю, как должно быть, — спокойно произнес он. — Но я знаю, что госпожа была добра к каждому из нас. Она помогала моей сестре-знахарке, которую такие праведники, как вы, почитали ведьмой только за то, что она умеет лечить. Госпожа ни в ком из нас не видела слуг и к каждому относилась, как к человеку... И что бы ни происходило сейчас, мы доставим ее в Кутаиси... после чего каждый из нас будет поступать так, как ему захочется[123].

За его спиной по направлению к лодке медленно проплыл белесый призрак, и хотя слуги помимо воли отшатнулись, дворецкий даже не пошевелился.

 

...Нельзя сказать, что сознание Елены пребывало в состоянии некоего коматозного оцепенения наряду с ее телом и что явления призраков никак не были связаны с ним. Елена довольно четко осознавала все происходящее с того самого момента, как ее тело погрузили в лодку у причала Озургети, но оценки, которые давались ею, крайне отличались от привычных. Изможденное тело казалось пористой губкой, из которой с легкостью выдавливается сознание, облаченное в нечто совершенно иное.

Елене стали очевидны причины ее болезни. Все изученное о страданиях мистиков познавалось на практике. Миллиарды нитеподобных волокон, которыми тонкие тела прорастают каждую клеточку тела физического, теперь напоминали Елене тонкие медные провода, вплавленные в оловянный стержень. Когда напряжение на этих проводах нарастает, они начинают выделять тепло, которое стержень передает воздуху. Однако если напряжение поднимется слишком резко, олово не успеет охладиться и начнет плавиться. В такой ситуации оказывается тело человека, когда обитающее в нем сознание (личность) рывком расширяется и сверхсознание (Индивидуальность) начинает проявляться все более полно. Энергия взрывообразно проносится по цепочке тел — от самого тонкого до самого плотного, и пока последнее не научится излучать ее более интенсивно, разрушение, пожар, будет оставаться реальной угрозой...

Елена знала, что теперь, когда голодание убрало из физической оболочки многие загрязнения и волнообразные скачки энергии перестали угрожать ей огненной смертью, началось объединение личности с божественными аспектами Высшего Эго.

Переправляемая в Кутаиси, Елена не теряла даром ни единой минуты. Словно ученый, у которого должны были забрать микроскоп, она прилагала все усилия, чтобы успеть сопоставить все изученное в крохотном бинокуляре с видимыми для глаза явлениями. Легко выделяя майяви-рупу[124], она неспешно проплывала мимо своих слуг, тела которых напоминали ей теперь густой, круто сваренный кисель. Их желание причинить ей вред или даже убить воспринималось не иначе как бессвязный бред туберкулезника; их страх, озлобленность и ненависть сплетались в тугой комок ядовитой мокроты, которая душила их самих, отравляла лимфу и вызывала кровотечения. Ненавидя ее, они терзали лишь себя.

Изучая взаимопроникновение миров видимого и невидимого и рассматривая физические отпечатки деревьев, камней и звезд из Тонкого Мира, Елена помимо воли возвращалась мыслями к своим несчастным слугам.

«Есть семь вещей, бхикшу, которые могут порадовать враждебно настроенного человека, будь то мужчина или женщина. И каковы же они?

Вот, враждебно настроенный человек думает: “О, пусть мой враг будет уродлив!” И почему он так думает? Ни один враждебно настроенный человек не порадуется красоте своего врага. И теперь, когда сам он злится, когда стал добычей гнева, когда ярость овладела им, даже если его кожа будет чиста и умащена дорогими маслами, волосы — аккуратно заплетены, а одежда — белоснежна, все же будет он уродлив, ибо гнев терзает его. Вот первая вещь, которая может порадовать враждебно настроенного человека, будь то мужчина или женщина.

Так же враждебно настроенный человек может пожелать: “О, пусть же страдания повергнут моего врага ничком на землю ”. И почему он так желает? Ни один враждебно настроенный человек не порадуется комфорту своего врага. И теперь, когда сам он злится, когда стал добычей гнева, когда ярость овладела им, хоть и может он лежать на лежанке, устланной дорогими коврами, одеялами и покрывалами, отделанными оленьими шкурами, хоть и может над ним раскинуться тенистый балдахин, а его голова и ноги могут покоиться на мягких подушках — однако же изогнется он в страданиях, будучи обжигаем гневом. Вот вторая вещь, которая может порадовать враждебно настроенного человека, будь то мужчина или женщина.

Так же враждебно настроенный человек может пожелать: “О, пусть же не знает мой враг процветания”. И почему так? Ни один враждебно настроенный человек не порадуется процветанию своего врага. И теперь, когда сам он злится, когда стал добычей гнева, когда ярость овладела им, он начинает принимать доброе за дурное, а дурное — за доброе. И каждая ошибка, совершенная в таком состоянии, приносит ему лишь вред и лишает процветания его самого, ибо ум его помутнен гневом. Вот третья вещь, которая может порадовать враждебно настроенного человека, будь то мужчина или женщина.

Так же враждебно настроенный человек может пожелать: “О, пусть мой враг не будет богат!” И почему так? Ни один враждебно настроенный человек не порадуется состоятельности своего врага. И теперь, когда сам он злится, когда стал добычей гнева, когда ярость овладела им, даже обладай он сокровищами, сложенными великим усердием и дерзновением, скованными силою его рук, пропитанными его собственным потом и на которое нет притязания ни у земного, ни у внеземного закона, — все же сокровищница оскудеет от штрафов, ибо гнев обуял ее владельца. Вот четвертая вещь, которая может порадовать враждебно настроенного человека, будь то мужчина или женщина.

Так же враждебно настроенный человек может пожелать: “О, пусть мой враг не будет прославлен!” И почему так? Ни один враждебно настроенный человек не порадуется славе своего врага. И теперь, когда сам он злится, когда стал добычей гнева, когда ярость овладела им, какую славу ни стяжал бы он ранее — все утратит, помыкаемый гневом. Вот пятая вещь, которая может порадовать враждебно настроенного человека, будь то мужчина или женщина.

Так же враждебно настроенный человек может пожелать: “О, пусть мой враг лишится друзей!” И почему так? Ни один враждебно настроенный человек не порадуется, когда у его врага много друзей. И теперь, когда сам он злится, когда стал добычей гнева, когда ярость овладела им, все друзья, которые могли у него быть, все родственники — дальние и близкие, начнут сторониться его, ибо злобен он, будучи добычей гнева.

И последнее, что может пожелать враждебно настроенный человек своему врагу: “О, пусть же по распаду тела после смерти мой враг лишится человеческих заслуг, переродится в скорбных уделах, в мирах голодных духов, в проклятии ада!” И почему он так думает? Ни один враждебно настроенный человек не возрадуется, увидев своего врага переродившимся в божественных просторах. И теперь, когда сам он злится, когда стал добычей гнева, когда ярость овладела им, он наполняет ядом свое тело, он наполняет ядом свою речь, он наполняет ядом свой ум, и, будучи полным отравы, отходит после смерти к скорбным уделам, к мирам голодных духов, к проклятию ада — будучи трофеем, который забирает гнев...»[125]

 

Осколок XXXIV. Весна 1864. Тифлис

 

Елена сидела в кресле в комнате своей тети и полусонно смотрела поверх письменного стола в окно. На стекле бордовым оплывали последние лучи солнца.

После свободного полета майяви-рупы изможденное, скверно слушающееся ее указаний тело не вызывало ничего, кроме сострадания. Когда-то она так сильно ассоциировала себя с ним; теперь же, глядя на протез, лежащий возле книги, она не сразу догадывалась, что это ее собственная рука. Да, она могла пошевелить пальцами, перелистнуть страницу, ощутить прикосновение; но называть это приспособление, наделенное тактильной чувствительностью, «собой» стало для нее противоестественно.

Тело изо дня в день все больше напоминало ей домашнее животное, которое нуждается в том, чтобы его кормили, выводили в туалет, купали и, для его же собственного блага, держали на прочном поводке. Подобно животному избалованному, тело не знает покоя: руки то чешут нос, то потирают подбородок, то тянутся к пустой чашке... Однако подобно животному тренированному, оно может пребывать в поразительном покое, не шевелясь на протяжении часов, — так сторожевой пес замирает в неподвижности, готовый в любую минуту устремиться в указанном направлении.

Рассматривая процессы, которые возникают в психике на основе телесных контактов, Елена видела, что ее светоносный ум, словно фонарь — насекомыми, был облеплен мириадами трепещущих ощущений, непрерывно возникающих и исчезающих во всех органах чувств. Ухо различало звуки даже, казалось бы, в полной тишине, глаз не замирал, даже когда смотрел на один и тот же объект, нос улавливал запахи, даже когда человек этого не осознавал, а тело — от макушки до пят — было обмотано тугими бинтами тактильных ощущений. Даже язык, о котором люди обычно вспоминают, лишь когда разговаривают или принимают пищу, каждое мгновение различал вкус слюны. Сознание же... весьма настойчиво пыталось оно убедить Елену, что распознает процессы во всех пяти органах чувств одновременно. Подобно тому, как движение крыла стрекозы обращается для человеческого глаза едва видимым, замутненным полукругом, так же и вспышки мириадов ощущений стремились слиться в единое и непрерывное «самовосприятие»[126]... Как четко прозревала Елена это теперь! Словно болезненный нарыв притягивает к себе все внимание настолько, что остальное тело кажется несуществующим, — так же и майя самовосприятия лишает человека осязания Истины.

«Ты думаешь, что ты и это дерево существуете независимо друг от друга? — Елене вспомнился раввин, у которого она училась Каббале. — Возможно, такой вывод пришел тебе на ум потому, что ощущения в руке, которую ты называешь частью себя, возникают явно и отчетливо, а ощущения в дереве совершенно сокрыты. Однако подумай (ведь мы не изменяли положения тел больше часа), неужели и твоя затекшая нога начала существовать от тебя независимо? Да, прикасаясь к ней, ты ощущаешь под рукой нечто подобное протезу... но твоя нога — все так же часть твоего тела. Возможно, ты захочешь возразить, что нога не является отделенной от тебя физически. Хорошо... но любящая мать, хотя и является физически отделенной от своего ребенка, ощущает его страдания даже более четко, нежели свои. В его жизни для нее реальности куда больше; ее собственные радости и огорчения кажутся блеклыми сравнительно с радостями и огорчениями его. И когда опасность угрожает его жизни, она отдаст свою с такой же легкостью, с какой торговец обменяет щепку на серебряный шекель».

Елена понимала теперь, что именно внутреннее сознание, Индивидуальность, облепленное мириадами телесных ощущений, остается забытым в процессе самовосприятия. Личность, которой воспринимают себя все обычные люди (то есть именно эти трепетания бабочек зрения, слуха, вкуса, нюха, осязания и рефлекторного интеллекта), походила теперь для Елены на плуг с боронами, стоящий в сарае земледельца, — кроме которого, как оказалось, существует и сам земледелец, и мешки с посевным зерном, и необъятные поля, которые предстоит засеять[127]. Ассоциативная связь психических процессов, проистекающих в ее собственном уме, со словосочетанием «Елена Блаватская», на протяжении десятилетий казавшаяся нерушимой, теперь отпала, словно усохший сорняк, и два по своей природе неизменных слова показались насмешкой рядом с призрачными формами, постоянно возникающими и исчезающими в гудящем облаке психической мошкары.

Лишь теперь, прозревая всю глубину изменений, происходящих с ее сознанием каждую секунду, Елена верно оценила традицию североамериканских шаманов менять имена индейцев при изменении их образа поведения. Для всех, от мала до велика, это было очевидным доказательством непостоянства человеческого «эго». Ведь вспоминая, как в детстве маленький мальчик говорил о себе: «Я — Быстроногий Олень», и как в зрелости юноша утверждал: «Я — Быстроногий Волк», личность, прошедшая оба эти этапа, хранила внутреннее осознание собственной изменчивости, иллюзорности, обусловленности. Такое знание открывало перед индейцами принципиально новый подход к построению системы жизненных ценностей. Ведь в то время как западный человек (утративший понимание основных закономерностей), желая чего-либо, способен весь, без остатка, вложиться в достижение цели, человек восточного типа осознает свое желание по-другому: «Именно сегодняшний “я” желает этого... однако будет ли нужно достигнутое “мне” завтрашнему?»

Елена досадливо поморщилась и со вздохом прикрыла глаза: как и пятнадцать лет назад, на сердце у нее было неспокойно и на душе — тесно[128].

 

Осколок XXXV. Между 1864 и 1867 гг., лето, Греция

 

Тихо, размеренно тикали огромные часы. Жаркий дух летнего полдня проникал сквозь тяжесть штор маревом невидимого тепла. Внутри комнаты было в меру прохладно, потому что сложенные из песчаника стены не накалялись от солнечного жара. За большим столом, заваленным бумагами, сидел молодо выглядящий мужчина. Его перо быстро покрывало листы орнаментом каллиграфически написанных слов и строгих, без малейших помарок выполненных рисунков. Рисунки эти начинались с одной-двух линий, однако резкие и четкие росчерки постепенно превращали их в некую помесь строительных чертежей и тибетских мандал. Время от времени автор замирал и критически осматривал сделанное; возвращался на лист-другой назад, сверялся, дорисовывал некоторые элементы, дописывал слова, что-то зачеркивал, в другом месте делал вставки. Наконец, очередной лист ложился поверх пачки исписанной бумаги, и автор откидывался на спинку высокого стула.

— Простите, что вам пришлось подождать, — сказал он женщине, сидевшей около окна, когда очередной рисунок был завершен, и мягкая улыбка тронула его губы. — Эти пояснения очень важны.

— Я понимаю... — женщина смотрела на него со смесью недоумения и восхищения; в ее руках белели листы одного из его предыдущих творений. — Мне не пришлось скучать.

Автор взял перо и дописал на последнем листе несколько проскользнувших мимо внимания слов.

— И что вы думаете о прочтенном? — спросил он.

Елена еще раз прошлась взглядом по страницам в своих руках.

— Все очень ясно и доступно. Не думала, что о таком сложном можно писать так просто.

Автор кивнул в знак признательности, впрочем — едва заметно, отложил перо и прикрыл глаза:

— Хорошо, что мой стиль изложения пришелся вам по душе. Вам ведь известно, что в высших кругах имеются планы относительно нашего с вами сотрудничества?

— Учитель упоминал, что существует Адепт, готовый помогать мне, но не уточнял, что это вы[129].

Илларион хотел что-то ответить, но вдруг замер... некоторое время сидел неподвижно, после чего взял в руки перо и придвинул новую пачку бумаги.

— Коган говорит, что сегодня замечательные атмосферические условия[130], — улыбнулся он Елене и принялся размашисто наносить на бумагу новый рисунок. — Хотите почитать что-нибудь еще?

 

Осколок XXXVI. 3 ноября 1867, вечер. Поля при Ментане

 

Кисло-горький запах пороха пропитывал воздух. Невдалеке глухо бухали орудия. Чуть дальше трещали залпы ружей.

Позиции, оставленные войсками Гарибальди, были устланы ранеными, умирающими и уже умершими людьми. Кровь пропитывала их одежды, небо отражалось в слепых глазах. В местах, где патриоты «Молодой Италии»[131] пытались контратаковать, тела лежали особенно плотно. Теперь, когда поле сражения осталось за франко-папскими войсками, сама идея дать сражение более многочисленным и гораздо лучше вооруженным противникам казалась самонадеянной.

По полю к раненым спешили сестры милосердия. Позади них неспешно брели крестьяне с телегами. Еще дальше их односельчане приступали к рытью рва для трупов...

 

— Смотри, жив вроде...

— Да ну... не шевелится ведь...

— Так показалось, что дышит...

— Ну... коли не кажется уже, то грузи на телегу...

 

— А заметил, баб сколько... что бабы-то на войне забыли?..

— Стой... кто-то стонет...

— Опять тебе кажется невесть что?

— Вот снова... смотри, эта вот...

— Вся в крови... думаешь, жива?

— Стонет, говорю!

— Хм... и вправду простонала. Эдак ее располосовало... Смотри, и в ногу, и в плечо, и рука разрублена[132].

— Ну так осторожней бери... Сестра! Сестра!!! Тут еще одна живая...

 

Осколок XXXVII. 7 ноября 1870[133] [xxx], Одесса

 

Слеза свечного воска медленно скатилась в серебряный подсвечник.

Колыхался огонек, воск таял... глаза людей, сидевших у обеденного стола, были пусты и угрюмы.

Надежда Андреевна Фадеева с тоской вспоминала дни, проведенные в особняке Чавчавадзе, когда Елена гостила в Тбилиси. Как разнилось то время, исполненное радости и задора, от этого — полного тоски от тревожных переживаний.

...Бегали по стенам тени. Тяжелые мысли о том, жива ли Елена, не шли из головы Надежды...

 

— Надюша, ты слышала?

— Да, я открою, не зови горничную...

 

За дверьми ее ждала мягкая улыбка. Черные глубокие глаза смотрели открыто, лучики морщинок искрились теплом. Настолько редким даром была эта улыбка, что Надежда даже растерялась, не зная, что предложить в ответ, — волна чистоты окутывала ее, мягким нажимом отодвигая прочь изношенные чемоданы с обыденным и привычным.

Стоявший перед дверью индус[134] протянул Надежде письмо, не прерывая свою улыбку, словно птица — песнь.

— Простите... — Надежда попыталась сообразить, что это за письмо и от кого оно может быть...

Однако индус лишь едва заметно кивнул, все так же протягивая конверт.

Письмо было немного прохладным и очень легким на вес... оно осталось в руке Надежды, в то время как таинственный гость растаял у нее на глазах.

...«Достопочтенной многоуважаемой госпоже — Надежде Андреевне Фадеевой, Одесса. Благородные родственники г-жи Е. Блаватской не должны печалиться. Их дочь и племянница отнюдь не покинула этот мир. Она жива и сообщает всем, кого она любит, что у нее все в порядке и она очень счастлива в том отдаленном и неизвестном прибежище, которое избрала для себя. Она была серьезно больна, но теперь все позади; ибо, благодаря покровительству Владыки Санге[xxxi], она нашла преданных друзей, заботящихся о ней физически и духовно. Так что пусть ее домочадцы не тревожатся. Прежде чем взойдет 18 новых лун — она возвратится к своей семье».

 

Осколок XXXVIII. 1871-1872 год, Каир. Societe Spirite

 

В изнуряющей духоте нестройные мысли сминались тяжестью полуденного жара и плавились подобно железной руде. Легкий ветерок едва заметно прикасался к занавескам на окнах, да оглушал йодистым запахом океан. С неба одиноко кричала голодная чайка, город же утопал в тяжелой дреме.

Елена Петровна Блаватская отрешенно рассматривала отверстие, проделанное пулей в оконном стекле. Конечно, грек стрелял из рук вон плохо, поэтому все произошедшее: грохот выстрела, пробирающий до костей запах пороха, истерические вопли грека — больше походило на комедию... однако, вне всяких сомнений, ей предшествовала немалая трагедия. Подобно тому, как родившийся ребенок имеет причину в отце, матери, пище и питье, которые они принимали, образе их жизни до беременности и множестве других факторов, так же и умопомешательство грека выходило далеко за рамки одной дребезжаще-грохочущей секунды. И как мировоззрение взрослого человека возрастает из его внутренних зачатков под влиянием образа жизни семьи, чистоты окружающей среды, мировоззрения няни, школьных учителей и друзей по играм, так и минутное сознание, подтолкнувшее грека взять в руки пистолет, было лишь цветком, распустившимся на стебле прожитых им лет. Как и любой человек, грек являлся плодом алхимической реакции, проистекающей между разнообразными качествами, которые он принес из прошлого, и окружающими условиями, которые так или иначе эти качества проявили[135]. Жаль только, что монстры, вылезшие из булькающей реторты, показались ему им самим, в то время как являлись лишь обусловленными его кармой галлюцинациями. Если бы грек проводил больше аналогий между циклами своих эмоций и подливанием масла в огонь, он никогда не стал бы жертвой одержателя, потому что умел бы приводить огонь к угасанию...

...Ввиду того, что медиумы Англии и Франции проигнорировали предложение Е.П.Б. приехать в Каир, ей пришлось окружить себя другим обществом. Француженки-спиритки, в большинстве своем нищие бродяжки, — вот среди кого искала она дарование, достойное сражения с волочащейся позади него кармой. Некоторые сеансы Е.П.Б. давала сама, но так как манифестации производились с помощью ее собственных сил, их не хватало, чтобы справиться с одержателями, которых вносили на своих плечах многие из посетителей[136].

Как много сходства было между медиумистической агонией и психическим облаком, снисходившим на каждого, кто обладал достаточной чувствительностью[137]. Словно ослабленные люди не могли выбраться здоровыми из тифозного госпиталя — так же и прирожденные сенситивы не могли противостоять сущностям астрального мира, которые притягивались к сгущенной оккультным воздействием атмосфере.

...Когда же Societe Spirite перестало существовать? Вряд ли именно несостоявшееся покушение положило ему конец — оно, скорее, явилось последним выдохом. Само же «Общество» давно умирало — как по форме, так и по содержанию.

Пока пропившиеся «медиумы» лишь воровали из общественной кассы, Елена Петровна сохраняла надежду... однако когда вместо реальных феноменов «спиритки» начали демонстрировать грубые подделки, она поняла, что труп не оживить... Даже исключение бесславных последовательниц Алана Кардека уже не имело значения. Ни время, ни место не подходили для основания спиритического общества, а желание поступать наперекор им обоим привело лишь к грохоту и клубам кисло-горького дыма.

Конечно, выгнав медиумов, Елена Петровна могла продолжить сеансы своими силами — могла читать в памяти приходящих людей и вызывать образы, похожие на их покойных близких как внешне, так и по манере поведения. Однако она не могла даже предположить, чем подобные встречи могут быть чреваты для ее гостей. В детском возрасте она обманывалась своим собственным сознанием в течение шести лет — уже тогда знавшая о тонком мире больше, чем другим предстояло узнать до самой своей смерти[xxxii]...

Елена Петровна достала кисет и медленно свернула сигаретку[xxxiii].

 

Осколок XXXIX. 1873 год, апрель, Рю-дю-Пале, Париж

 

Хрустальные лучики утреннего света сонно плыли от распахнутого окна к широкому письменному столу. Они сворачивались на исписанных убористым почерком листах, поблескивали радужным на чернильнице, высекали искры из кончика быстро бегающего по бумаге пера. Иногда перо замирало, и на некоторое время воцарялась совершенная тишина, но потом рука вздрагивала и начинала сплетать узоры новых слов.

Время от времени (в особенности, когда созревающая мысль была слишком велика, чтобы уместиться на оставшемся свободном месте) перо окуналось в чернильницу и приступало к рисункам. В основном, иллюстрации были просты: темная штора на окне, чайка, парящая в небе, волна, разбивающаяся о бетонное основание маяка... Однако четкость, с которой линии дополняли друг друга, открывала в авторе немалый художественный талант.

...А потом перо опускалось на стол, женская рука брала листок, и холодный, отрешенный взгляд изучал его.

— Думаете, на сей раз лучше? — спрашивала женщина пустую комнату.

И хотя тишина не нарушалась ни единым шорохом, сам воздух замирал, словно внимательно слушая ответ.

Временами женщина начинала смеяться и без колебаний отправляла свое творение в закопченную пасть камина. К вечеру там могла накопиться целая пачка листов, а могла — всего пара отбракованных.

 

...Умение не смешивать увиденное (с помощью физического зрения или же тонкого) с плодами своего воображения является одним из тех самых рубежей, которые разделяют влечение к желаемому от стремления к истинному. Воображение, не подчиненное воле человека, неизменно окрасит увиденный предмет чертами, свойственными сиюминутному состоянию человеческого ума, но никак не обозреваемому предмету. Так, придорожный камень может показаться изголодавшемуся солдату буханкой хлеба, в то время как солдат, только что вышедший из боя, может принять его же за отрубленную голову. И лишь воображение, не подверженное искривлению со стороны человеческих заблуждений, отразит в сознании четкую картину, на какой из предметов ни направлялся бы взор.

Сила воображения представляет собой зеркало, по природе своей способное отражать. Вне зависимости от того, искривлена его поверхность давлением желания или нет, направлено оно в сторону законов мироздания или же отражает картины, ублажающие страстную натуру, — оно всего-навсего инструмент. Лишь сознание в ответе за то, как этот инструмент используется.

Как проверить качество работы своего сознания? Возможно, хорошо, находясь с кем-то в одной комнате, попросить его не совсем отчетливо произносить слова, которые имеют много фонетических собратьев. В такие моменты именно воображение будет выбирать из возможных вариантов тот, который покажется наиболее убедительным.

А если люди разделены расстоянием? Возможно, в этом случае им пригодилось бы умение передавать мысли и мыслеобразы — чтоб тот, кто занимается проверкой своего воображения, мог излагать увиденное на бумаге.

 

...На выходных все, что проходило «будничную цензуру», подвергалось еще более жестокой критике. Старательно выведенные слова начинали казаться Елене Петровне чужими, стиль — сухим, а основная идея — погребенной под массой ненужных деталей. Пожимая плечами, она отправляла в камин и это, после чего обессиленно откидывалась на спинку кресла. В такие моменты визиты ее новой знакомой, Лидии Маркетт[138], радовали как никогда сильно.

Время от времени Лидия замечала плоды недельного литературного труда и интересовалась, что пишет Елена Петровна... однако слышала в ответ лишь звонкий, детский смех. Легкость и естественность этого смеха, словно волна прилива, покрывали любопытство Лидии, и остаток вечера женщины проводили в теплой беседе о парижских университетах и положении дел в современной медицине.

Когда на небе восходили звезды, Лидия прощалась, а Елена Петровна возвращалась в кресло.

Дни проходили в труде и сосредоточенности. Провод проверялся на подверженность самым различным аномалиям физической, психической и ментальной атмосфер Парижа.

 

Осколок XXXX. 1873 год, июнь. Просторы Атлантики

 

Жаркий, липкий пот стекал по вискам и щекам погруженных в апатию людей. Тусклый свет масляной лампы наполнял пассажирский трюм тошнотворным, вязким запахом. Корабль сильно качало от ударов озлобленного ветра, в отхожем месте кого-то постоянно рвало. Четырехэтажные нары скрипели настолько отчаянно, что заглушали даже грохот океана. Опять заглохли двигатели.

 

...Получив Указание отправляться в Нью-Йорк, Елена Петровна уже на следующий день прибыла в Гавр, что на севере Франции, имея при себе билет и несколько долларов про запас[139].

Недалеко от трапа, присев на один из причальных кнехтов, горько рыдала женщина в давно сносившемся платье; двое детей, как могли, пытались утешить ее.

Когда Елена Петровна подошла ближе, женщина находилась уже на грани обморока... лицо ее было творожно-белым, руки дрожали. С трудом подбирая слова, она рассказала, что муж ее эмигрировал в Америку и, тяжело работая, недавно прислал денег ей с детьми на дорогу. Спешно купив у коммивояжера самые дешевые билеты, женщина отправилась в Гавр. И вот, перед посадкой на корабль оказалось, что билеты были фальшивыми, а она осталась без единого франка в совершенно чужом городе. Что ей оставалось делать?

Не долго думая, Елена Петровна отправилась к агенту пароходной компании. Приложив все возможные усилия, она уговорила его обменять свой билет первого класса на два билета третьего класса.

...Как оказалось, на подобных судах третий класс представлял собой грузовой трюм, переоборудованный под общее спальное отделение с помощью многоэтажных деревянных нар. Спускаясь в него через узкий люк в палубе, Елена Петровна всей кожей ощущала давление от десятков изумленных взглядов.

Пока погода оставалась хорошей, в трюме было просто душно, однако с началом бури люки, ведущие на палубу, задраили наглухо.

 

...Едкий страх изо дня в день пытался овладеть Еленой Петровной, разрезать, расчленить ее сознание, влиться в ее внутренности омерзительной дрожью и холодом. Вспоминалось путешествие на «Эвномии» к одному из Ионических островов, когда на полпути к цели взорвался весь груз пороха и фейерверков[140]. Тогда из четырехсот пассажиров корабля уцелело лишь шестнадцать. Оглушающий грохот, гул воды, утробный скрежет разламывающейся обшивки — за два года все это ни на каплю не потускнело в ее памяти.

И все же, Елена Петровна боялась не смерти. Учитывая, что «смерть» стала для нее всего лишь ментальным обозначением, наложенным на процесс смены грубой физической оболочки на куда более утонченную, с ее стороны было бы безумием бояться «смерти». Елена Петровна боялась другого. Соединенная с физическим миром своим пребыванием в материальном теле, Елена Петровна являлась не столько личностью, сколько реагентом, который Учителя готовились внести в разлагающееся сознание западного человечества. Космические условия, эволюция внутренних качеств посланницы и приближение западного материализма к той критической точке, после которой начинается развал любой системы, — все это могло сойтись воедино один только раз.

Будучи раненной при Ментане, Елена Петровна в ужасе осознала, к чему приведет ее смерть: реагент, находящийся в ней и объединенный с ней, не будет внесен в бурлящую реторту западного ума. Не будучи внесен, реагент не сможет охладить накаляющиеся процессы страстной некромантии, которая заполоняла мир под названием спиритизма. Не сумев охладить накаляющиеся процессы, реагент не сможет предотвратить всех ужасающих последствий, которые повлечет за собой неконтролируемый, всеподжигающий взрыв. Будучи тесно связаны своим внутренним состоянием с окружающими элементалами, люди могли привести мир лишь к страшным природным катаклизмам, способным стереть с лица земли целые страны. Пустыня могла лечь там, где находилась Европа и запад России, могучие приливные волны могли смыть города на восточном побережье Америки, огромный град величиной с футбольный мяч мог унести десятки тысяч жизней в Греции и Северной Африке.

И спасение от этого — в ней. Словно врач, спешащий с лекарством от чумы в переполненный людьми город, может замереть в ужасе, услышав скрип досок прогнившего моста, — так же и Елена Петровна замирала, слыша надсадное постанывание обшивки.

 

В такие минуты она из последних сил вызывала в своем воображении образ деревянного дома в китайском стиле, с одной стороны от которого небо отражалось в высокогорном озере, а с другой — опиралось на пик величественной горы[141]. Рядом с домом широко раскинулась изогнутая японская сосна.

 

«Буль-буль-буль...» — доносилось из памяти до внутреннего слуха Елены Петровны, и все тревоги, все страхи исчезали, словно пар, стертый полотенцем с зеркала в ванной.

«Буль-буль-буль...» — снова — из открытой двери деревянного дома[142]. Тишина... Теплый смех Кут Хуми. Мягкий порыв ветра...

Легкая рябь на озере.

«Буль-буль-буль...» — из далеких просторов совершенно иного мира.

 

Скрип...

Протяжный, разрывающий видение...

Скрип, словно треск рвущейся ячьей кожи. Страх, ножом полоснувший ее внутренности. Измученный, но такой благодарный взгляд женщины с двумя детьми.

Вдох... закрытые глаза... Выдох.

Далекий, призрачный дом, построенный в китайском стиле. Изогнутая сосна, раскинувшаяся над ним, словно солнечный зонт. Улыбка Кут Хуми, гэргэри Махатмы Мориа.

Как они были...

Близко.


 

 



[1] Полный текст статьи (в переводе Михаила Вайнера он называется «Мир, каким я его вижу»):

http://www.vestnik.com/issues/2001/0102/win/einstein.htm

[2] Храм (церковь) Христа Спасителя, Храм Девы Марии (объединенный северной стеной двора с Бетэ Мэскэль — церковью Креста), Церковь Святого Георгия. Скальные церкви коптских христиан, соединенные сетью тоннелей. Наиболее почитаемым является Бетэ Марйам.

[3] Про богатого и влиятельного копта см. [2, гл. 6].

[4] «У того, кто установился в трезвении (сознании), чистое сердце соделывается мысленным небом со своим солнцем, луною и звездами, бывает вместилищем невместимого Бога по таинственному видению и восторжению ума. 

Сядь или лучше встань в несветлом и безмолвном углу в молитвенном положении. Не распускай членов. Сведи ум из головы в сердце. Храни внимание и не принимай на ум никаких мыслей, ни худых, ни добрых. Имей спокойное терпение. Держи умеренное воздержание. <...> Деятельность — умносердечная молитва совершается так: сядь на стульце в одну пядь вышиною, низведи ум свой из головы в сердце и придержи его там и оттоле взывай умно-сердечно: Господи Иисусе Христе, помилуй мя!» [11, выписка, сделанная из сочинений Старцев Церкви]. 

[5] См. [2, гл. 6].

[6] Там же.

[7] [1, ч. I, гл. 4].

[8] Многим известен пример, в котором дети видят девять дельфинов, а взрослые люди — нечто другое.

http://xopoiiio.ru/main/vlyublennaya-parochka

Так же можно проверить себя на попытке увидеть идентичность цвета квадратиков «А» и «В» на нижеуказанной шахматной доске:

http://t.foto.radikal.ru/0703/a4/3b1c5da58a4a.jpg

[9] Хурма относится к разновидности эбенового дерева, одного из символов Божественного Знания, то есть Теософии.

[10] «Отче наш».

[11] Тон речи графини Киселевой построен, основываясь на [1, ч. II, гл. 1]; данные о том, как она умерла и что завещала католической церкви [15, письмо Синнетту № LXI].

[12] Е.П.Б. имела доскональные знания о наружном и внутреннем устройстве пирамид. Кроме неоднократных упоминаний пирамид в «Тайной Доктрине», об этом позволяет судить и фраза, написанная ею для одной из статей: «Требования окончательного присвоения предсказанного 1881 года, двух свидетелей и женщины, облеченной в солнце, столь разнообразны и многочисленны, что мне нет смысла говорить об этом. Истинное понимание каббалистической аллегории и символики галерей и комнат Великой пирамиды сразу рассеяло бы эти идеи и осветило бы их истинную окраску» [Статья Е.П.Б. «Современные апостолы и псевдомессии», «Люцифер», июль 1890 г.].

Также Пирамиды описывались в статье «Восьмое чудо света» («Люцифер», октябрь 1891 г.)

Кроме прочего, автор рекомендовал бы к просмотру документальный фильм Константина Шишкина и Андрея Склярова «Загадки древнего Египта: Запретные темы истории».

http://torrents.ru/forum/viewtopic.php?t=1130824

[13] Встреча с М.М. состоялась в Лондоне в 1851 году.  

Между 1848, когда Елена сбежала из дому, и 1851 годами она много путешествовала по Египту, Сирии и Турции (есть ее слова о пребывании на берегах Евфрата). Исходя из этого, я избрал именно 1850 год для описания первых знакомств Е.П.Б. с месмеризмом, которые имели место в Париже. Я не разделяю мнение Крэнстон, которая поместила в 1850 год поездку Е.П.Б. с отцом по Европе. В 1850 году Е.П.Б. была уже совершенно самостоятельным человеком, который прошел в своих путешествиях Египет и Сирию. К тому же, поездку с отцом сама Е.П.Б. относила к 1844 г. Впрочем, она признавалась, что плохо помнит даты, поэтому, за неимением других свидетельств, вопрос «спорных» дат относится больше к внутренней убежденности самого исследователя.

[14] См.[1, ч. II, гл. 1].

[15] Там же.

[16] См.[1, ч. II, гл. 1].

В начале 1851 г. Елена встретилась с графиней Багратион и отправилась с ней в Лондон.

[17] О различии «личности» и «индивидуальности» см. «Ключ к Теософии» Е.П.Б., начиная со слов: «Спрашивающий. Но в чём разница между этой “истинной индивидуальностью” и “я”, которое все мы сознаём?»

[18] [14, гл. 4]. Опарин цитирует Карамзина [Указ. соч. Т. 1. С. 352].

[19] [14, гл. 4]. Опарин цитирует Татищева [Указ. соч. Т. 2. С. 345].

[20] [14, гл. 4]. Опарин цитирует Казакову Н.А., Лурье Я.С. «Антифеодальные еретические движения на Руси XIV — начала XVI в.» [М-Л., 1955. С. 472].

[21] [14, гл. 4]. Опарин цитирует Татищева [Указ. соч. Т. 3. С. 446].

[22] [14, гл. 4]. Опарин цитирует Татищева [Указ. соч. Т. 3. С. 473].

[23] [14, гл. 4]. Опарин цитирует Татищева [Указ. соч. Т. 3. С. 472-473].

[24] [1, ч. II, гл. 1].

Что бы ни произошло с Еленой в тот период, отражение это событие нашло в глубоком кризисе ее веры. Обладая сведениями об этом лишь в том объеме, который был освещен самой Е.П.Б., автор совместил описание кризиса ее веры с приведением малоизвестных сведений о некоторых людях, произведенных православной церковью в ранг святых.

[25] [1, ч. II, гл. 1].

[26] Упала (санскрит) — драгоценность, драгоценный камень. Такое название дано именно этому камню не случайно. Опалы радужно мерцают изнутри, символизируя вмещение Знания во всей его полноте. Астрологически этот камень связан с Луной (Изидой) и Нептуном, то есть символизирует вмещение Мирского и Небесного (то есть Запредельного) оккультного Знания и возрождение этого знания в каждом новом Цикле (бытия личности или же бытия целого мира).

[27] Первая всемирная промышленная выставка была открыта в Лондоне 1 мая 1851 года. Исходя из этой даты, я сделал предположение, что графиня Багратион могла направляться в Лондон именно с целью посещения данной выставки. Из указанного следует, что время душевных терзаний и отчаяния, кратко описанное самой Е.П.Б., легло между ее приездом в Лондон и встречей с М.М. во плоти (31 июля по русскому календарю). Как свидетельствуют описания любимой тети Е.П.Б. Надежды Фадеевой (приведенные М.К. Нэфф в главе 3), «...девочка могла часами, а иногда и днями, спокойно сидеть и что-то сама себе, как полагали люди, шептать...» Поэтому я предположил, что глубокое потрясение, чуть не приведшее Елену к самоубийству, вполне могло вылиться в ее длительное уединение.

Подробнее о выставке и «Хрустальном дворце» можно прочесть здесь:

http://dama-may.livejournal.com/23317.html

[28] «...в буддийской системе, во время религиозных служений, богов из Дэва-Локи всегда вызывают и приглашают спуститься на алтари посредством звона колоколов, подвешенных в пагодах. Колокол священной скрижали Шивы в Кухаме описан в Кайласе, и каждая буддийская вихара и монастырь имеют свои колокола» [5, т. 2, гл. 2].

[29] По свидетельству Е.П.Б., она отправилась в Хайд-Парк, чтобы побыть одной [1, ч. II, гл. 2]. Однако именно там проходила промышленная выставка, поэтому я предположил, что желание уединиться возникло не сразу, и, конечно же, найти уединенное место в Хайд-Парке в те дни было сложно.

[30] Кроме части предисловия к «Письмам Махатм», которая была написана Е.Ф. Писаревой, упоминание о том, что некоторые важные вопросы обсуждались именно в этом монастыре, есть в самих «Письмах Махатм». Так, в Письме № 17 мы читаем: «Надеюсь, что эти бессвязные рассуждения и объяснения простительны человеку, который оставался в течение более десяти дней в седле без отдыха. От монастыря Гхаларинг-Чо (где обсуждался и комментировался ваш “Оккультный Мир”)...»

[31] По словам Е.П.Б., его рост составлял шесть футов восемь дюймов (2,03 метра); даже для нынешнего времени это существенно выше среднего.

[32] Монашка в буддийской традиции.

[33] О намагничивании предметов, пространства и самой ауры человека много сказано в книгах Агни Йоги. «Древний обычай окуривать каждую новую вещь имел явное основание. Только он предусматривал не столько наслоение физическое, сколько тонкое со всеми психическими следствиями» [16, «Мир Огненный», ч. 1, 221]. «Предмет, намагниченный мыслью, поистине, имеет мощь. Так нужно не суеверно, но вполне научно изучать наслоения мысли — ведь это работа Огня!» [16, «Мир Огненный», ч. 1, 342].

[34] [10]. Письмо № 131, К.Х. — Синнетту: «Выводите из этого что хотите, но помните, что мой Брат и я — единственные среди Братства, кому дорого распространение (в известных пределах) нашего Учения, и Е.П.Б. была до сих пор нашим единственным орудием и понятливым агентом».

Письмо № 64, К.Х. — Хьюму: «Но я только один, а вас много, и ни один из моих Собратьев, за исключением М., не будет мне помогать в этой работе, даже наш полуевропейский греческий Брат, который всего несколько дней тому назад выразился, что “когда все эклектики на холме станут правдоискателями, он тогда посмотрит, что для них можно сделать”».

«Среди заветов Тзонг-Ка-Па находится сообщение, что Архаты каждое столетие делают попытку просвещения мира. Но до сих пор ни одна из этих попыток не удалась» [17, II. «Шамбала»].

[35] «Я начинаю думать, что в вас может быть что-то есть, раз вы способны так ценить моего любимого друга и брата. <...> Благословен тот, кто знает нашего К.Х., и благословен тот, кто ценит его» [10, письмо 22, М:. — Синнету].

[36] «...В шепоте листьев,

В плеске волны,

В дуновении ветра

Я — с вами...»

[16, «Листы сада Мории. Зов», запись от 13 апреля 1922 г.].

[37] С помощью головного убора из перьев орла издревле изображали солнечную (головную) ауру человека. Перья изображают лучистое поле ауры, их окрашенные охрой концы — заградительную сеть.

Статья о головном уборе из орлиных перьев (так называемом Солнечном головном уборе):

http://viktor-wind.narod.ru/indians/article_8.files/coup.htm

[38] Мари Лаво, одна из наиболее влиятельных фигур в истории Ново-Орлеанского вуду [18, раздел 6. «Новый Орлеан и вуду»]. Во время посещения Нового Орлеана Е.П.Б. ей было 55 лет; сведений об их встрече нет, однако я предположил, что она была бы логична.

[39] Среди жителей Нового Орлеана того периода многие относились к вуду с большой боязнью и «уважением», немало «вливались» в ряды этого «учения» [см. 18, раздел 6. «Новый Орлеан и вуду»].

В 1830 г. к Мари Лаво обратился за помощью состоятельный горожанин, сын которого обвинялся в убийстве. Мари потребовала дом как плату за услуги; горожанин согласился. Мамбо (колдунья) использовала стручки красного перца как основу для наслоения магической энергии; она подложила по стручку под сиденье каждого из судей. Сын горожанина был оправдан; дом горожанина перешел во владение Мари Лаво [там же].

[40] Титул, которым последователи вуду награждают наиболее влиятельную жрицу. Наиболее влиятельный жрец носит титул «доктора» [там же].

[41] Нынешний Хьюстон (основан в 1836 году). Естественно, маршрут мой. Однако чтобы понять, насколько необжитыми были в те времена побережье Мексиканского залива и штат Техас, следует вспомнить, что один из самых крупных городов Техаса Даллас был основан только в 1841 году; столица Техаса Остин — в 1835 году; Амарильо — в 1887 году.

[42] Духи, призываемые в вуду.

[43] «С особой признательностью она вспоминает одного старого канадца, известного под именем отец Жак, которого повстречала в Техасе, когда оказалась совсем одна. Он помог ей избежать многих опасностей» [1, гл. III, ч. 2]. Все детали встречи — авторский вымысел.

[44] «...как нужны эти наблюдения сейчас, когда одержание становится повальным заболеванием!» [16, «Сердце», 219].

[45] «...Предоставив полдюжине увенчанных лаврами ученых право извращать факты по-своему, выводить собственные заключения по личному усмотрению, он (невежественный народ, прим. Ким К.) побивает камня­ми каждого, кто осмелится восстать против резолюции этих якобы непогрешимых специалистов, называя его [восставшего] не­веждой и глупцом...» [8, гл. VIII].

[46] Фактор открытого рта не стоит полностью отбрасывать (любая слизистая оболочка много более утонченная и потому сильнее связана с проявлениями Тонкого Мира, нежели кожный покров человека), однако состояние ауры (образованной мысленными и чувственными процессами) играет в вопросе защиты от одержания самую важную роль.

[47] По мнению доктора Хатчинсона, выводы которого Е.П.Б. цитировала в своей статье «Терра Инкогнита», Чанкай был «...огромным погребальным склепом Перу...» Современные раскопки подтверждают наличие в этой долине многочисленных захоронений [см. 19, гл. 4, начиная со слов: «Раскопки в долине Чанкай на центральном побережье обнаружили разбросанные человеческие захоронения...»].

«В Пасамайо, в двадцати с лишним километрах на север, на побережье есть еще одно большое погребение. Кругом валяются тысячи скелетов. <...> Погребение занимает поверхность холма, простираясь от берега моря на высоту 245 метров... Д-р Хатчинсон в газете “South Pacific Times” от 30 октября 1872 года пишет: “Я пришел к выводу, что Чанкай — великий город мертвых или огромный склеп Перу; ибо куда ни пойдешь — на вершину ли горы, в долину или на берег моря — на каждом шагу встречаешь черепа и самые разнообразные кости”» [Е.П.Б., статья «Терра Инкогнита», «Теософист», март, апрель, июнь, август 1880 г.].

[48] Речь идет не о современной мере веса «карат», равной 0,2 грамма: 0,2х19 = 3,8 грамма, что никак не может быть оценено в 2 400 золотых (испанских) долларов.

[49] Статья «Терра Инкогнита». Е.П.Б. цитирует записи муниципального совета Трухильо, найденные доктором Хитом.

[50] 1 унция = 28,3495 грамма; 278174х28,3495/1000 = 7 866 кг. Судя по записям из Трухильо, один-единственный человек за один год задекларировал почти восемь тонн найденного золота.

[51] Река в Перу, протекающая через одноименную долину, считалась инками проекцией Млечного Пути. Рядом с ней находилась столица инков — город Куско, в 1534 г. захваченный испанцами и полностью переделанный ими под себя. Исключение составили лишь циклопические фундаменты доинковского периода, разрушить которые (как стоявшие на этих фундаментах дома инков) испанцам не удалось.

[52] «Престол его, как солнце предо мною» [Пс. 88, 37].

[53] Подобно орлу в культе индейцев Северной Америки, кондор для инков был одним из олицетворений божества Солнца.

[54] «Мачу-Пикчу, молитвенный и ритуальный комплекс инков, был обнаружен американским исследователем из Йельского университета, профессором Хайрем Бингхем, 24 июля 1911 года» [Википедия].

[55] Долгое время считалось, что этот город не более чем миф, однако ряд погружений, произведенных в озере в 2000 году, позволил обнаружить «...руины храма длиной 200 метров и шириной 50 метров. И, кроме того, окружающую храм стену длиной 800 метров...»

http://a-nomalia.narod.ru/jjHram.htm

[56] «Вперед, мой друг... Вперед!!!» [исп.]

[57] «Hindu (санскр.) — Индусы; жители Индии, исповедующие индуизм. Сравн.: Индийцы — общее название коренного населения Индии, независимо от национальной и религ. принадлежности». Примечание переводчика к статье Е.П.Б. «Тхарана или месмеризм».

[58] В Эллоре совсем рядом друг с другом были высечены в скалах храмы буддистов, индуистов и джайнистов (12, 17 и 5 храмов соответственно).

http://www.impression.ru/India/info/India_info_469.html

[59] «Приспособление к старому мировоззрению обращаемых практикуется миссионерами настолько широко, что во многих местностях Индостана католическое христианство представляет смешение понятий христианских с языческими, плохо прикрываемое обрядностью католического культа».

http://www.wikiznanie.ru/ru-wz/index.php/Миссионерские_общества

[60] Шива-Самхита («Единение с Шивой») — наставление в йоге, по преданию, данное людям самим Шивой.

[61] Гимн мысленного поклонения Бхагавати (супруге Шивы, Богине-Матери, известной также как Кали, Дурга, Ума, Парвати...).

[62] По вопросу разъяснения символизма «женских товарищей» божеств, то есть Шакти, см. [6, т. 3. «Тайна Будды», отдел XLIV. «Перевоплощения» Будды].

[63] Так отзывался о работе индусов епископ Гербер (его свидетельство приведено Е.П.Б. в «Из пещер и дебрей Индостана»). Например, храм, о котором речь пойдет ниже, имеет размеры: 80 метров в длину, 50 — в ширину, 40 — в высоту; вырублен (в том числе колонны, барельефы, скульптуры) из цельного скального монолита.

[64] [Куммопама сутта: Притча о черепахе].

[65] Дхьяна. «В настоящее время распространено написание джнана (знание, прим. Ким К.), дабы избежать путаницы с другим термином — дхьяна (медитация). Е.П. Блаватская использует еще одно написание — гняна. Тибетский эквивалент термина — шераб, трактуемый в этом словаре как “абсолютная, или возвышенная, Мудрость, разум, или понимание”, приобретаемое тремя способами: через слушание, размышление и медитацию» [20, с. 162-163]. Лишь последний вид знания (примененный в практике осознанности и концентрации) остается с человеком после смерти.

[66] Пять Преград на пути Просветления в буддийской традиции.

[67] Пять Помощников на пути Просветления в буддийской традиции. Четко видно, что пять преград — это те же пять помощников, только прошедшие через призму самости. Мудрость (помогающее знание), которую использует самость, обращается злобой (вредящее знание). Концентрация (способность созерцать «внеличностным взглядом»), направляемая самостью, обращается вожделением (концентрацией на достижении личностной цели). Осознанность (умение распознавать непостоянство дхарм — внутренних качеств), смешанная с самостью, становится захваченностью ума (цеплянием ума за грезы умопостроений). Вера, испуганная самостью, становится сомнением, а усердие, расхоложенное самостью, обращается ленью.

[68] «Баба» — уважительное обращение у индусов.

«...слово это означает “отец”...» [8, гл. XXXVI].

[69] Великая Пирамида использовалась в постатлантические времена как Храм Посвящения. Среди прочих, подтверждения этому находим в «чтениях жизни» американского ясновидящего Эдгара Кейси, см. [22, гл. «Окончательное разрушение»]. Также о назначении пирамид говорится и в «Тайной Доктрине» [т. 2, ч. I. Комментарии, Станца XII, стих 49].

[70] Определенный интерес представляет в этом аспекте теория академика Мулдашева.

[71] Слово «Алайя» переводится с санскрита как «основа», «оплот»; интересно отметить, что одним из значений этого слова является «дом». Таким образом, слово «ГимАлайя» можно перевести и как «дома снегов».

[72] «С того времени, когда Дельфийский оракул возвестил вопрошающему: “Человек, познай себя”, мир не знал более высокой и важной истины. Без внутреннего восприятия человек не в состоянии познать даже многие относительные истины, не говоря уже об абсолютной. Перед тем как постигать какую-то абсолютную истину, человек должен познать себя, т.е. приобрести внутренние чувства, которые никогда его не обманут» [Е.П.Б. «Что есть Истина?», выделено Ким К.].

[73] См. [2, гл. 9].

[74] [Еккл., 3,2].

[75] Об этой встрече Е.П.Б. и Махатмы М:. в Лондоне из свидетельства самой Е.П.Б. см. [1, гл. IV, ч. 2].

[76] Там же.

[77] Виджая Стамбха — 37-метровая Башня Победы, культовое сооружение в крепости Читторгарх, предположительно построенное в 15 веке и покрытое резьбой и барельефами от основания до верхушки.

http://www.indostan.ru/indiya/44_2788_0.html

Другие фотографии крепости Читторгарх:

http://mw2.google.com/mw-panoramio/photos/medium/6324398.jpg

http://mw2.google.com/mw-panoramio/photos/medium/68087.jpg

http://en.wikipedia.org/wiki/File:India_04_0019_chittorgarh.jpg

Небольшое описание:

http://www.indostan.ru/blog/1_1767_0.html

[78] О пребывании в Индии Е.П.Б. в 1856 г. см. [1, ч. II, гл. 5], [2, гл. 9]. В «Из пещер и дебрей Индостана», сведя воедино путешествия многих лет [см. 1, ч. II, гл. 5; 2, гл. 11], Е.П.Б. описала маршрут предстоящего путешествия в гл. IX.

[79] «Нынешние буддисты признают, как известно, лишь одного Будду — Гаутаму, принца Капилавасту (VI ве­ка до Р. X.), а джайны считают и признают за Будду каж­дого из своих двадцати четырех (Тиртанкара) божествен­ных учителей, из коих последний был учителем (гуру) Гаутамы» [8, гл. IX].

[80] Боддхичитта — стремление достичь Просветления исключительно во благо других живых существ; высшим счастьем для зародившего Боддхичитту является Просветление, обретенное другим существом.

[81] Амрита — эликсир жизни, уничтожающий все внутренние условия человеческой смерти.

[82] Клеши — модели поведения, которые подталкивают сознание к страсти, одержимости и ведут ко все более низким перерождениям (от неблагоприятных семейных условий до низших приземных слоев). Фактически, клеши — условия для смерти человека.

[83] Город Удайпур, сюда ушел махараджа Удай Сингх II после того, как Акбар захватил Читторгарх. По легенде, это место было указано Удай Сингху монахом. Новая столица махараджи имела выгодное положение: с одной стороны ее защищало обширное озеро (которое было впоследствии расширено до восьми квадратных километров), а с другой — хребет Аравали, горы которого стали, к тому же, источником мраморных плит (второе имя Удайпура — «белый город»). Ни одна из многочисленных попыток моголов захватить этот город не завершилась успехом.

[84] «Виджая» (санскр.) — «великая радость», «ликование». Одно из не столь часто употребляемых значений этого слова — «завоевание» — позволяет предположить, что изначально слово обозначало «ликование, обретенное вследствие великой борьбы» и относилось, естественно, к Просветлению.

[85] Указываю расположение на окраине города, подразумевая старый Лахор, опираясь на свидетельство очевидца: «In the heart of the city on the edge of the old city, Badshahi Mosque has large gardens...» «В центре города, на краю старого города, располагаются обширные сады мечети Бадшахи...» (выделено Ким К.)

[См. поиск по любому поисковому сайту, используя английскую фразу].

[86] Причина, по которой Е.П.Б. прибыла в Лахор в 1856 году, мне не известна. Встреча с художником, равно как и видение с балконов Виджая Стамбхи, являются лишь авторским предположением.

[87] По одним данным — 55 000, по другим — более 100 000.

[88] О Царстве Совести, которое удалось построить этому Льву, см. [27].

[89] GoogleEarth: координаты восточного берега 33°29'31.78"N, 79°53'56.76"E; координаты западного берега 33°58'18.61"N, 78°25'20.89"E. Озеро имеет в протяженности 144 км, хотя в ширину в среднем достигает 5-6 км. Высота, на которой находится озеро, — 4560 м над уровнем моря; 2/3 озера лежит на территории Тибета, хотя начинается оно на территории Кашмира (ныне пребывающей под контролем Индии).

[90] Лхаса; «Лха» переводится с тибетского как «божество», «Са» — «земля», «обитель».

[91] Исключение составляют Высокие Сознания, которые воплощаются исключительно ради помощи другим. Нередко такие Сознания в юном возрасте устремляются к монастырскому уединению, которое, впрочем, неизбежно трансформируется в подвижничество вне стен монастыря позже. Как пояснение можно предложить цитату из книги «Озарение»: «Не Скажу, чтоб сознание многих насекомых превосходило бы сознание прекрасных цветов. Мудро переждать некоторые воплощения посредством цветка» [16, «Озарение», 2-III-15, выделено Ким К.]. Так и для некоторых Подвижников может быть мудро переждать определенные возрастные стадии в монастырских стенах.

[92] Можно вспомнить постоянные предупреждения, которые получал от Махатмы К.Х. Синнетт о необходимости оставить потребление вина. Также можно обратиться за примером к молодым людям нынешнего поколения: многие из них свято уверены, что развиваются духовно, осваивая методы «притяжения удачи» из так называемой «школы денег», и не подозревают, что практикуют черную магию. Другие верят, что входят в состояние «повышенной энергетики» в диско-барах, которые в сути своей — новомодные спиритические сеансы, использующие силу ритма, дабы объединить чувственных сенситивов с низшими элементариями.

[93] В одних переводах фигурирует «кровь людей», в других — «кровь животных» [1, ч. III, гл. 6].

Отрывок из статьи Е.П.Б. «О Гималайских Братьях» цитируется, начиная со слов «приобретение высочайшего знания», с изменениями применительно к стилю романа.

[94] Гомпа (тибетский буддийский монастырь, от «гом» — медитация, дхьяна*, «па» — группа людей, последователи) была построена в 1430 году в горах над Лехом как ритрит-строение для королевской семьи [It was the spiritual and physical retreat of the royal family]. Находится значительно выше королевского дворца по склону той же горы, чем указывает на примат духовной власти над мирской. Главное сокровище гомпы — трехэтажная статуя Будды-Майтрейи**.

——————————————

* В учении по «Боддхичарьяаватаре» в 2009 году Далай-Лама XIV Тензин Гьяцо давал по этому поводу такие пояснения: «Тибетское слово для медитации — это “гом”, и оно переводится как “приучение себя к чему бы то ни было”. Здесь речь идет не о физических упражнениях, но, прежде всего, о развитии некоего ментального состояния — приучение себя к позитивному аспекту — позитивное восприятие, в основе которого лежит безошибочное восприятие действительности. Основываясь на нем, мы можем развить в себе некие благие состояния, и именно эта канотация есть в слове “гом”, “медитация”» (перевод Юлии Жиронкиной).

** Координаты для GoogleEarth: 34°10'3.29"N, 77°35'24.11"E.

[95] Тибетское произношение всем известной мантры «Ом Мани Падме Хум» («м» в слове «Хум» произносится как нозальное, поэтому англоязычные исследователи пишут Hung). Как указывалось Е.П.Б. в третьем томе «Тайной Доктрины», перевод «о драгоценность в лотосе» является обычной профанацией. Значение этой мантры настолько глубоко, что даже «...Авалокитешвара отказался обучать священным шести слогам Великой Мантры <...> без посвящения в символизм мандалы, связанной с ней». См. [«Основы Тибетского Символизма», лама Анагарика Говинда].

[96] Подробнее о молитвенных барабанах, молитвенных флагах и символизме разложения благовония на дым и пепел см. в вышеуказанной концевой сноске.

По вопросу «парадоксального описания» см. Ваджраччхедика Праджняпарамита Сутру («Алмазную Сутру»), одну из основополагающих Сутр махаянской традиции.

[97] Будучи в Бомбее, Е.П.Б. ездила в загородный дом одного из Адептов. Когда индус, которого она взяла с собой, попытался повторить путь в одиночку, он не нашел ничего, кроме нескольких часов разочарований. Е.П.Б. пояснила ему, что «...бунгало это, как и все места обитания Адептов, защищено от посягательств чужаков кольцом иллюзии, которую создают и поддерживают служащие им элементалы [т.е. духи природы]» [1, ч. V, гл. 2].

[98] Более подробные описания медиумистических сеансов будут даны позже; здесь же необходимо отметить, что, скорее всего, в это время (1856 г.) Е.П.Б. еще не обладала столь развитым астральным зрением и не могла видеть всей этой сцены.

[99] «...Западник старается сверлить вас взглядом, но восточник, посылая мысль, именно, не будет смотреть на вас, ибо процесс взгляда понижал бы резкость приказа...» [16, «Община», 223].

[100] См. [Е.П.Б. «По поводу некоторых эзотерических догматов арийских архатов»]; [Е.П.Б. «Буддизм, христианство и фаллицизм»].

[101] См. статью «Религия и власть в старом Тибете», Ула и Детлев Гёбел.

Несмотря на все возможные оговорки, которые могут быть привнесены публикацией статьи на сайте «раскольников» Карма-Кагью (не признавших Ургьена Тринлея Дордже и избравших своего собственного Кармапу), сами события, действительно страшные и пугающие, конечно же, имели место.

http://www.buddhism.ru/teach/gobel-old-tibet.php

[102] Подробнее о деятельности Китая на территории Тибета (начиная с 1949 г.) см. в вышеуказанной концевой сноске.

[103] См. «Из пещер и дебрей Индостана», гл. VIII: описание, относящееся к Гулаб Лалл Сингху.

[104] Восстание сипаев 1857-1858 гг., в результате которого Великобритания была вынуждена расформировать Британскую Ост-Индскую Компанию и кардинально изменить колониальную политику в Индии [см. материал из Википедии].

[105] «Вера, тогда мадам Яхонтова, остановилась в Пскове у генерала Н.А. Яхонтова, отца ее бывшего мужа. Она второй раз вышла замуж за М. Желиховского некоторое время спустя» [2, гл. 16]. Вера и ее семья были желанными гостями также и в Ругодево, родовом имении генерала Яхонтова.

[106] Молодой профессор [2, гл. 16] (по другому источнику — учитель [1, ч. III, гл. 2]), используя юмор не по назначению (основное назначение юмора — вызывать в слушателях прозрение), получил сильный стук прямо в стекла своих очков. Другая дама, задающая вопросы больше с целью привлечь внимание общества к своей персоне, осознала опасность, лишь когда стук раздался в ее золотом зубе.

[107] Крэнстон указывает, что Е.П.Б. с отцом и Верой приехали в Санкт-Петербург весной 1859 г. [1, ч. III, гл. 3]. После этого Е.П.Б. провела в Ругодево около года, отправившись вместе с Верой на Кавказ весной 1860 г. «In the spring of 1860 both sisters left Rougodevo for the Caucasus...» (Весной 1860 обе сестры покинули Ругодево и отправились на Кавказ...) [29, Chapter 6].

[108] Во время путешествия по азиатским или американским дебрям Е.П.Б. была сильно ранена, эта рана временами открывалась, доводя ее до конвульсий и беспамятства [1, ч. III, гл. 3; 2, гл. 17].

[109] Первое описание игры закрытого фортепиано Вера относит к пребыванию Е.П.Б. в Пскове, перед Петербургом, см. [2, гл. 19]. Конечно, не известно, был ли это марш Ракоци на самом деле. Кроме этого были перечислены другие феномены, имевшие место в Ругодево, см. [1, ч. III, гл. 3; 2, гл.17].

Как видно, феномены имеют «беззлобный» характер и куда больше напоминают игры детенышей животных. Элементарии, управляемые сгустившейся самостью, никогда не ведут себя столь «беззаботно»; каждая их манифестация ориентируется на то, чтобы вызвать у зрителя эмоцию, порождающую доверие, — то есть возможность проникнуть через заградительную сеть ауры.

Естественно, это не означает, что медиумистические игры с элементалами безопасны (равно как и общение с животными порождает обмен энергиями); речь идет исключительно о подтверждении того, что Е.П.Б. никогда не была медиумом-некромантом.

[110] См. [2, гл. 18], [1, ч. III, гл. 3, здесь — без упоминания феномена руки].

Автор полагает, что слова «большая темная рука» следует отнести к руке М:., который был очень высок и чья кожа, естественно, была много темнее, нежели у европейца.

По поводу же восприятия доктором всего происходящего можно лишь отметить этот пример как подтверждающий роль воображения в том, каким мы видим окружающий мир.

[111] Кроме всех описанных феноменов, произведенных в Ругодево, внимания заслуживает также тот факт, что Е.П.Б. содействовала поимке убийцы: «Духи ее прямо назвали имя преступника, деревню и дом му­жика, где он скрывался, недоумевавшему становому, который тот­час туда поскакал и там нашел его действительно и арестовал» [В.П. Желиховская. «Радда Бай (правда о Блаватской)»]. Естественно, все манифестации требовали энергии, и многочисленные ее болезни не столь удивительны, если рассматривать их в этом аспекте.

[112] На следующий день Е.П.Б. рассказала сестре, что увидела в гостевой комнате призрак умершей жены смотрителя. Она передала ему, что покойная якобы просила не задерживать путников, и добавила от себя, что, оставив их на ночь, он будет вынужден открыть гостевую комнату и тем самым потревожить жену. Кроме этого, Е.П.Б. предрекла, что призрак будет находиться в комнате до тех пор, пока они не уедут [29, chapter 6].

Не известно, исчез ли призрак после их отъезда, однако совершенно очевидно, что эфирные тела, появляющиеся возле могил или в местах, где жил человек, обладают свойствами, подобными свойствам тел физических, и их разложение может быть ускорено.

[113] Личные слова Веры. Приведены Синнеттом в отрывке из ее воспоминаний, которые он цитирует в [29, chapter 6].

[114] «He inquired which of us two sisters had such a strange power...» [29, chapter 6]. В русском переводе книги М.К. Нэфф эта фраза приводится в искаженном варианте: «Он сразу заметил наше смущение и, поняв положение, спросил, которая из нас медиум» [2, гл. 18].

[115] «As for you, let not your heart be troubled by the gift you are possessed of, nor let it become a source of misery to you hereafter, for it was surely given to you for some purpose, and you could not be held responsible for it. Quite the reverse! for if you but use it with discrimination, you will be enabled to do much good to your fellow-creatures”» [29, chapter 6].

В другом переводе: «...Нет силы не от Бога! Смущаться ее вам нечего, если вы не злоупотребляете особым даром, данным вам... Мало ли неизведанных сил в природе? Всех их не дано знать человеку; но узнавать их ему не воспрещено, не воспрещено и пользоваться ими. Со временем он может употребить их на пользу всего человечества...

Бог да благословит вас на все хорошее и доброе» [1, ч. III, гл. 3].

[116] «Когда я была в Имеретии и Мингрелии, в девственных лесах Абхазии и на берегу Черного Моря, все эти люди — князья, епископы и аристократы — шли ко мне со всех сторон, с многочисленными просьбами вылечить их, дать совет, сделать то, сделать другое» [2, гл. 18. М.К. Нэфф цитирует письмо Е.П.Б. Синнетту].

Что же до «талисманов», то, как зафиксировано в многочисленных свидетельствах, Е.П.Б. часто дарила людям вещи, которыми некоторое время владела. Естественно, напитанные ее излучениями, они имели способность противодействия негативным влияниям.

[117] Традиционно суп пити варится с курдючным салом. Нигде в литературе о Е.П.Б. мне не попадалась информация о том, когда именно она стала вегетарианкой, однако логика подсказывает, что, скорее всего, это произошло во время ее первого визита в Индию. Сам же факт вегетарианства следует из ее собственных слов: «В нашем [Теософском] Обществе каждый должен стать вегетарианцем, не потребляющим мяса и не пьющим вина. Это — одно из первейших наших пра­вил. Хорошо известно, какое вредное влияние ока­зывают испарения крови и алкоголя на духовную сторону человеческой природы, раздувая животные страсти в бушующее пламя...» [7, «Письма родным», с. 589].

[118] Данная болезнь являла пример мощной психофизической трансформации, которая, естественно, не могла произойти в одночасье. Детальнее о болезни см. в вышеуказанной концевой сноске.

[119] Подобный масштаб изменений можно уловить и в малых временных отрезках. Так, за одну секунду в мозге человека происходит 100 000 химических реакций.

[120] Так как Е.П.Б. была крайне слаба и путешествия верхом не выдержала бы, ее решили доставить к родным по реке на лодке. Название реки осталось неизвестным.

[121] В 882 году князь Олег перенес столицу Руси из Ладоги в Киев и объединил «...под властью князей династии Рюриковичей...» два главных центра восточных славян — Новгород и Киев. А у христианской Грузии почти на шестьсот лет ранее, в 302 году, уже был свой митрополит.

[122] Когда Е.П.Б. везли по реке, она была без сознания; слуги же видели ряд феноменальных проявлений. Сложно сказать, что они видели на самом деле: по их описаниям, это были «призраки» Е.П.Б. Несколько раз они видели повторяющиеся одиночные явления «призрака», а в конце пути их явилось сразу два, в то время как сама Е.П.Б. продолжала лежать на кровати на дне лодки [2, гл. 18; 29, chapter 6]. Это был апогей той «таинственной болезни», после которой, по словам Веры, Е.П.Б. полностью овладела своими психическими силами [1, ч. III, гл. 4].

[123] Не известно, какими методами дворецкий удержал слуг от бегства, однако он единственный из всех остался с Е.П.Б. после путешествия [2, гл. 18; 29, chapter 6]. Из Кутаиси Е.П.Б. была переправлена в Тифлис, где и произошло ее возвращение к жизни, см. [29, Chapter 6].

[124] «Иллюзорное тело», оболочка, в которой Йогины осуществляют преобладающее большинство своих действий.

[125] Авторский перевод AN 7.60 Kodhana Sutta: The Wretchedness of Anger (Сутта о жалкой судьбе гнева). Вторая половина Сутры, изложенная Буддой в виде драматической поэмы, осталась непереведенной.

[126] Двадцать четыре кадра, проходящие через кинопроектор каждую секунду, являются отдельными самостоятельными изображениями, однако человеческий глаз видит не их смену, но наложение одного кадра на другой и воспринимает увиденное как «вторую реальность», разворачивающуюся на экране. Однако на самом деле этой «реальности» нет, существуют лишь серии последовательно сменяющих друг друга изображений. И если зритель поверит в то, что видит его глаз, а не в то, что знает его ум, последствия могут быть самыми печальными. Так, в сознании человека за время, пока моргает глаз, отражается неисчислимое множество (по одной из версий, более 2 млрд.) неперекрывающихся контактов с телесными органами чувств; однако когда человек начинает самоотождествляться с неким «потоком сознания», он становится подобен зрителю, который уверовал в реальность фильма. Весь мир сужается для него до кинозала, а весь кинозал — до иллюзий, оживающих на экране лишь по той причине, что глаз недостаточно тренирован, чтобы воспринимать смену одного кадра другим.

[127] «В эпоху “торможения” духовного импульса делами человеческими хозяином является низший, Кама-Манас, более рассудочный, чем разумный (разница между рассудком и разумом была понята уже И. Кантом). Но это не значит, что мы с отвращением должны отвернуться от того, кто претендует на хозяйствование в доме: это действительная сила, подобная, по выражению Блаватской, лопате, чтобы копать. Он — инструмент, но не хозяин в доме» [30, выделено Ким К.].

[128] Немногим позже она вновь сбежала из Тифлиса. Маршрут ее новых путешествий охватывает Ближний Восток (Персия, Сирия, Ливан, Иерусалим) и Европу (Египет, Греция, Италия, Венгрия, Балканы), см. [1, ч. III, гл. 5].

[129] Учитель Илларион, см. [2, гл. 23], [2, гл. 34]. Сложно установить дату, когда Е.П.Б. встретилась с Илларионом впервые, однако данная предполагаемая встреча в 1867 году не была первой. Е.П.Б. говорила о нем: «Один греческий господин, которого я знала еще с 1860 г.» [2, гл. 20]. По хронологии Крэнстон, в 1858 году Е.П.Б. вернулась в Псков, после чего жила в Санкт-Петербурге и Ругодево. Возможно, с датой ошиблась Е.П.Б., но возможно, и нет, и тогда нам придется предположить, что Е.П.Б. познакомилась с Илларионом, когда он навещал ее в тонком теле.

[130] «Вы знаете, что Мой ответ доходит разновременно, ибо много условий магнетических и явлений атмосферических влияют... научное исследование будет замечать законы распространения мысли в связи с комплексом физических условий» [16, «Агни Йога», 396].

[131] Тайное общество, ставившее своей целью освобождение Италии от австрийского владычества, объединение страны и установление республиканского правления. На более позднем этапе известно как «Молодая Европа».

[132] См. [1, ч. III, гл. 5].

Пояснения по поводу того, что делала Е.П.Б. в войсках Гарибальди, не предаются огласке по сей день. Однако ее хороший друг Агарди Митрович до самой своей смерти был ярым приверженцем Мадзини (идеолог движения за освобождение Италии, один из основателей «Молодой Италии»). Также интересным является ответ Е.П.Б. на вопрос — была ли она в Италии по поручению Учителей или по своей собственной воле. «Была ли я туда послана или оказалась там случайно, это моё личное дело» [1, ч. III, гл. 5]. Можно вспомнить также, что «Генон, один из ярых критиков Блаватской, пишет, что масон высокого ранга Джон Яркер (на его книгу Е.П.Б. ссылается в Исиде) был “другом Мадзини и Гарибальди и видел однажды г-жу Блаватскую среди их окружения”» [там же].

Но можно ли делать на основании этого какие-то заключения?..

[133] Придя в себя от ранений, полученных при Ментане, Елена получила от Учителя Указание направляться «...в Константинополь и далее Индию. Так началось путешествие в Тибет» [1, ч. III, гл. 5]. Об обучении в Тибете см. в вышеуказанной концевой сноске.

[134] Надежда Фадеева описывает его как «посыльного азиатской наружности» [1, ч. III, гл. 9]. Это мог быть тибетец или индус, однако, ввиду крайне скромных познаний западного мира того времени о Тибете, Надежда Фадеева не смогла бы отличить первого от второго.

[135] Отсутствие обособленности (другими словами, наличие взаимосвязи) поясняет механизм, согласно которому восходящий прилагает свой импульс также к восхождению окружающего коллектива, а предающийся порокам — ко всеобщей погибели. В этом свете можно по-новому взглянуть на слова, сказанные К.Х.: «Цивилизация есть наследие, родовое достояние, которое переходит от расы к расе по восходящей и нисходящей тропе циклов» [10, письмо 92]. Также по этому важнейшему вопросу можно обратиться к письму Е.П.Б. Олькотту (от 21 мая 1875 г.), где она сравнивает человека, развивающего свое сознание, с матерью, вынашивающей зародыш будущего ребенка [7, с. 14-15].

[136] «Я клянусь навсегда покончить с подобными сеансами — они слишком опасны, а у меня нет опыта и не хватает сил, чтоб справляться с нечистыми духами, которые могут подступиться к моим друзьям во время таких собраний» [1, ч. III, гл. 10].

[137] Крэнстон [гл. II, ч. 4.] цитирует эти слова из «Истории спиритуализма» Конан Дойла.

[138] Олькотт описывает пребывание Е.П.Б. в Париже как скоротечное: «Е.П.Б. рассказала мне... что она приехала в Париж... намереваясь остаться здесь на некоторое время под покровительством одного из своих родственников, но тут получила от [своих Учителей] повеление выехать в Нью-Йорк и ожидать там дальнейших указаний. На следующий же день она отплыла почти без денег, ей едва хватило на билет» [1, ч. III, гл. 10].

Однако Лидия Маркетт описывает это пребывание как много более длительное: «Она жила на рю-дю-Пале в квартире, которую снимали её [двоюродный] брат г-н Ган и его близкий друг г-н Лекё. Я бывала у неё почти каждый день и фактически проводила с ней значительную часть своего свободного времени, когда не работала в больнице и не ходила на лекции. Следовательно, я могу свидетельствовать о её поведении, зная об этом достоверно <...> Она подолгу рисовала и писала, редко выходя из своей комнаты. Она мало с кем общалась, кроме, пожалуй, четы Леймари» [там же].

Среди написанного в тот период могли быть и письма от К.Х., упоминание о которых приводилось раньше (при рассмотрении вопроса медиумизма Е.П.Б.).

[139] См. [1, ч. III, гл. 10].

[140] Кроме этой общепризнанной версии, существует еще одна. Так, Е.П.Б. говорит, что направлялась в Специю, «...в пределах видимости которой нас взорвали» [15, письмо № LXI].

[141] Дом Махатмы К.Х., Ашрам, находившийся в Малом Тибете [1, ч. III, гл. 8. Крэнстон цитирует письмо Е.П.Б. к Холлис-Биллинг]. К.Х. проживал там с сестрой и братом; М:. был их частым гостем.

[142] Так Е.П.Б. описывает «неугасимую трубку» М:. [1, ч. V, гл. 8. Крэнстон цитирует ее письмо Синнетту].



[i] Значимым элементом системы Месмера было его убеждение в способности планет воздействовать на людей. «В 1776 году я опубликовал в Вене мои мысли о влиянии планет на человека в работе “О влиянии планет на человеческое тело” <...> Далее я утверждаю, что такие же изменения, которые происходят при приливах и отливах морских водных масс, имеют место в живом организме, где также происходят приливы и отливы. Эту способность живых организмов реагировать на влияния небесных тел я назвал животным магнетизмом. Этими влияниями обусловлены женские циклы, а также все другие периодические изменения, которые наблюдают врачи всего мира при развитии любой болезни. <...> Дальнейшие наблюдения помогли мне сделать следующие шаги на пути к открытию теории подражания магнетическому влиянию небесных тел». [13]

То, что Месмер называл природным магнетизмом или «невидимым огнем», вполне может оказаться праническими грануляциями: «Надежные основания позволяют утверждать, что та основная субстанция, которая присуща любому магнетизированному телу, в действительности есть невидимый огонь [unsichtbares Feuer], который не может быть ощущен ни одним из обыкновенных органов чувств» [12, гл. 13].

Подробнее о различии понятий «месмеризм», когда месмерист передает больному человеку часть своих энергий, и «гипнотизм», когда гипнотизер навязывает гипнотизируемому свои волевые установки, можно почитать в статье Е.П.Б. «О черной магии в науке», «Люцифер», июнь 1890 г.

[ii] «Святой благоверный князь Андрей Боголюбский (1110-1174), внук Владимира Мономаха, сын Юрия Долгорукого и половецкой княжны (в святом Крещении Марии), еще в юности был назван Боголюбским за постоянно присущее ему глубокое молитвенное внимание, прилежание к церковным службам и “утаенных молитв к Богу присвоение”. От деда, Владимира Мономаха, внук унаследовал великую духовную сосредоточенность, любовь к Слову Божию и привычку обращаться к Писанию во всех случаях жизни».

http://days.pravoslavie.ru/Life/life4155.htm

[iii] «Святи?тели — сонм святых из епископского чина, почитаемых церковью как предстоятели отдельных церковных общин, которые своей святой жизнью и праведным пастырством осуществили промысел Божий о Церкви в ее движении к Царству Небесному».

http://drevo.pravbeseda.ru/index.php?id=1244

[iv] Автор хотел бы отметить, что, судя по многочисленным высказываниям Е.П.Б. о православной церкви, данные факты ей не были известны... Возможно, в своей огромной любви к России она желала оставить хотя бы частичку своей души, куда не прокралось сомнение, и поэтому не изучала «подноготную» православия. Однако вполне возможно, причина может быть и в другом — в некоем тайном нечто, которое обладало достаточной силой, чтобы выделить христианство Руси среди религий всего мира.

Конечно, сложно делать предположения о том, что делало христианство Руси столь особенным — институт русской церкви или некие тайные черты «души русичей». С одной стороны (как и было показано), сам институт православной церкви не является непогрешимым, равно как протестантской или же католической, — та же инквизиция, то же корыстолюбие и взяточничество имели место. Однако, с другой стороны, если бы вся особенность заключалась именно в «душе русичей» и не имела отношения к русскому православию, почему Е.П.Б. столь тщательно обходила стороной детальный разбор последнего?

[v] Крэнстон относит первую встречу Е.П.Б. с Учителем («...при свете заходящей луны...») к тому дню, когда в Хайд-Парке он рассказал о ее предстоящем труде в Индии. Однако встреча в Хайд-Парке состоялась днем и в людном месте, потому что Учитель М:. указал на необходимость переговорить наедине [1, ч. II, гл. 2]. Первая же встреча Е.П.Б. и М.М. состоялась ночью. «Незабываемая ночь! Та самая ночь при свете заходящей луны, в Рамсгите, 12 августа 1851, когда я встретила Учителя M:. — из моих снов!! 12 августа — это 31 июля по русскому календарю, день моего рождения — двадцать лет!» По свидетельству графини Вахтмейстер, Е.П.Б. сказала ей, что указала Рамсгит, а не Лондон, чтобы случайный человек не узнал, где именно она встретилась с Учителем [1, ч. II, гл. 2].

[vi] Англичане считали индусов представителями менее развитой цивилизации, нежели европейская, чему в дальнейшем изложении будет приведено множество подтверждений. Даже А.П. Синнетт, проживший в Индии немало лет и состоявший в личной переписке с М.К.Х., в письмах, адресованных Е.П.Б., дважды называл индусов расой более низкого уровня. На что получал от Е.П.Б. совершенно справедливые ответы, один из которых я привожу здесь: «На стр. 20 (последние строчки) вы утверждаете: “Точно так же, принимая во внимание расы, народ Индии как раса неизмеримо более чувствителен к месмеризму, чем европейцы; вероятно потому, что как раса они находятся на несколько более низком уровне космической эволюции”. Ну, в самом деле? И вы называете это эзотерической теософией и теософским учением? Сколько раз твердила я вам, что если они, как раса, и ниже европейцев, то только физически и в том, что касается цивилизации или скорее того, что вы сами условились считать цивилизацией — чисто внешний, поверхностный лоск или гроб повапленный из Евангелия с гнильем внутри. Индусы духовно интеллектуальны, а мы физически духовны. Духовно они неизмеримо выше нас. Той физической стадии эволюции, которой мы достигли только теперь, — они достигли, возможно, 100000 лет тому назад. И то, что они представляют собой сейчас в духовном плане, вам не стоит и надеяться достичь в Европе раньше, чем еще через несколько тысячелетий. Они уже почти готовы к эволюции подразделений шестой расы, а Европа должна еще нестись за ними со свистом и благодарить свои звезды за эволюционирование, пусть даже случайное, подобных индусам духовных и прекрасных личностей» [15, письмо № СХI].

Второй ответ Е.П.Б. на замечание Синнетта о более низком положении «индусской расы» можно найти в письме № С от 21 сентября.

[vii] Мари Лаво невероятным образом смешивала традиции афро-американских ритуалов с ритуалами католическими. Она совмещала «...христианские молитвы и африканские заклинания, святую воду из храма и порошок из толченых змей и пауков...» [18, раздел 6. «Новый Орлеан и вуду»].

Хотя, если осмотреть данные факты трезво, подход Мари Лаво к «богослужениям» не имел принципиального отличия от подхода самой христианской церкви. 99% христианских праздников в той или иной географической местности являются переодетыми языческими праздниками, которые существовали до христианства. У праздников этих сменилось лишь название и (отчасти) форма проведения; дата и суть остались теми же. Большинство христианских святых исполняет те же функции, что и языческие боги, — защищает определенные прослойки населения от определенных бедствий. Чтобы получить благословение такого святого, церковь указывает помолиться перед его изображением и сжечь свечу; язычество предлагало молиться перед изображением бога и сжигать жертву (лен, снопы пшеницы; с падением язычников в огрубение сердца — убитое животное). Чтобы ребенок перестал болеть, церковь советует окрестить его (то есть совершить обряд крещения с целью улучшения его физического здоровья).

«“Не есть ли нынешнее поклонение святым и ангелам во всех отно­шениях то же самое, чем поклонение демонам было в прежние време­на? — сказал епископ Ньютон годы тому назад. — Только название стало другим, сущность та же самая... те же самые храмы, те же самые изображения, которые когда-то посвящались Юпитеру и другим демо­нам, теперь посвящаются Деве Марии и другим святым... Язычество целиком переделано и применено к папству”.

Почему не быть беспристрастными и не добавить, что значительная часть того же применена также в протес­тантских религиях?”» [5, т. 2, гл. 1].

Ниже приводятся цитаты из «Разоблаченной Изиды», указывающие на бесспорное заимствование христианством языческих обрядов:

«Последующее переведено из “Каббалистического ритуала” и из ритуала, который общеизвестен под названием “Римского ритуала”. Последний был объявлен в 1851 и 1852 г. под санкцией кардинала Энгельберта, архиепископа Малине и архиепископа Парижа. Говоря о нем, демонолог де Мюссе сказал: “Это ритуал Павла V, пересмотренный наиболее ученым из современных пап, современником Вольтера, Бенедиктом XIV”.

 

КАББАЛИСТИЧЕСКИЙ

(еврейский и языческий)

 

ЗАКЛИНАНИЕ СОЛИ

Жрец-маг благословляет Соль и говорит: “Тварь Соли, да пребудет в тебе МУДРОСТЬ (Бога); и пусть она предохранит от всякой испорченности наши умы и тела. Через Хохмаэля ([...], Бог мудрости) и власть Руах Хохмаэля (Дух Святого Духа) пусть Духи материи (плохие духи) перед этим отступят... Аминь”.

РИМСКО-КАТОЛИЧЕСКИЙ

 

 

ЗАКЛИНАНИЕ СОЛИ

Священник благословляет Соль и говорит: “Тварь Соли, я заклинаю тебя именем Бога Живого... стань здоровием души и тела! Куда бы тебя ни бросили, пусть нечистые духи будут обращены в бегство... Аминь”.

ЗАКЛИНАНИЕ ВОДЫ (И ПЕПЛА)

“Тварь Воды, я заклинаю тебя... тремя именами, которые суть Нецах, Ход и Иерод (каббалистическая троица), в начале и в конце, Альфой и Омегой, которые пребывают в духе Азота (Святой Дух или "Мировая Душа"), я заклинаю тебя... Блуждающий орел, да понудит тебя Господь крыльями быка и его пламенным мечом” (Херувим, поставленный у восточных врат Эдема).

ЗАКЛИНАНИЕ ВОДЫ

“Тварь воды, именем Всемогущего Бога, Отца, Сына и Святого Духа... будь заклят... я заклинаю тебя во имя Агнца... (маг говорит — быка или вола — per alas Tauri), Агнца, попирающего василиска и аспида, и сокрушающего под своей пятой льва и дракона”.

ИЗГНАНИЕ ЭЛЕМЕНТАЛЬНОГО

ДУХА

“Змей, во имя Тетраграмматона, Господа; Он приказывает тебе ангелом и львом”.

“Ангел тьмы, повинуйся и уйди с этой святою (заклятою) водою. Орел в цепях, повинуйся этому знаку и отступи перед дыханием. Движущийся змей, ползи у моих ног или примешь мучение от этого священного огня и испаришься перед этим священным воскурением. Пусть вода вернется к воде (элементальный дух воды); пусть огонь горит и воздух циркулирует; пусть земля возвращается к земле силою пентаграммы, которая есть Звезда Утра, и во имя тетраграмматона, которое начертано в центре Креста Света. Аминь”.

ИЗГНАНИЕ ДЬЯВОЛА

 

“О, Господи, пусть тот, который приносит с собою ужас, убежит, пораженный, в свою очередь, ужасом и разбитый... О, ты, кто есть Древний Змей... трепещи перед рукой того, кто, восторжествовав над муками ада (?) devictis gemitibus inferni, возвратил души к свету... Чем больше ты будешь опускаться, тем ужаснее будет твоя мука... от Него, кто царствует над живыми и мертвыми... и кто будет судить век огнем, saeculum per ignem, и т. д. Во имя Отца, Сына и Святого Духа. Аминь”».

 

[5, т. 2, гл. II. Христианские преступления и языческие добродетели].

Более детально вопрос заимствования христианством языческой мудрости будет рассмотрен позже.

[viii] Три циклопические зигзагообразные стены, стоящие на холме одна позади другой возле города Куско. По ошибочному мнению современных археологов, Саксайуаман представляет собой развалины крепости, однако, по свидетельству очевидцев, на пути к Куско это «укрепление» можно легко обойти с флангов или подвергнуть обстрелу камнеметательных машин с соседних, более высоких холмов.

Подробнее о Саксайуамане:

http://lebendige-ethik.net/anthropogenesis/Cusco_Sacsahuaman.html

Последняя ссылка предоставляет, кроме описания Саксайуамана, также гипотезу о способе его постройки и предназначении. Не разделяя мнения авторов статьи относительно предназначения (ведь если лемурийцы действительно владели левитацией, с помощью которой транспортировали блоки камня, они не нуждались в каменных трибунах для своих собраний), автор склоняется к мысли о сакральном (но не религиозном в общепринятом представлении) предназначении этих мегалитических стен.

Принимая во внимание индивидуальную огранку каждого камня в кладке, присущую только ему форму и углы наклона граней, в совокупности с технологией, которая позволяла строителям отрезать камни от скалы, как кусочки сыра*, автор полагает, что форма и положение каждого камня были намеренно избраны строителями. Не думаю, что наши знания по нумерологии смогут сильно помочь, даже обладай мы полной информацией о количестве граней каждого камня и углах, под которыми эти грани пересекаются**.

Также можно вспомнить оккультное толкование символизма понятия «камень», которое дано Е.П.Б. в статье «Вавилон современной мысли»: «"И человек (7) (главный вождь) сказал своему ближнему, “Пойдем и изготовим КИРПИЧИ (учеников) И БУДЕМ ОБЖИГАТЬ ИХ ДО ОБОЖЖЕННОГО СОСТОЯНИЯ (посвящать, заполнять их священным огнем), построим для нас ГОРОД (создадим мистерии и будем учить Доктрине (8)) и БАШНЮ (Зиккурат, священный храм-башню), вершина которой может достичь небес”" (самого высокого предела, достижимого в пространстве). Великая башня Нево (НАБИ) на храме Ваала была названа “домом семи сфер НЕБЕС И ЗЕМЛИ” и “домом-крепостью (ТАГИМУТ) и камнем, лежащим в основании неба и земли”.

(7). Это переведено с иврита. Главный вождь ("Chief-leader", РАБ-МАГ) буквально означает Маг-Учитель, Мастер или Гуру, как Диниил, который, как известно, был в Вавилоне.

(8). Некоторые герои Гомера, когда они говорили, как отец Приама Лаомедон, что строят города, так же на самом деле создавали Мистерии и внедряли Религию Мудрости в другие страны» [«Люцифер», январь, февраль 1891 г.].

Суммируя все сказанное, можно отметить, что тот или иной камень в священных кладках Саксайуамана вполне может олицетворять (через нумерологию и передачу сакрального значения с помощью формы) одно из воплощений Посвященного. (О наличии Тайного Знания уже в Третьей Расе может свидетельствовать цитата: «...было время, когда язык (Сензар) был известен Посвященным каждого народа, когда прародители Тольтеков так же легко понимали его, как и жители погибшей Атлантиды, в свою очередь, наследовавшие его от мудрецов Третьей Расы, Мануши, изучавших его непосредственно от Дэв Второй и Первой Расы» [6, Введение].)

Таким образом, форма, углы наклона граней и место в кладке могут олицетворять наклонности характера Посвященного, осуществленную миссию и способ, которым он укрепил Стены Храма извечной Мудрости в данном конкретном воплощении. В пользу этого предположения можно привести также параграф 201 из книги «Надземное» серии Агни Йога: «Однажды Он [Мыслитель] проходил с учениками мимо циклопической стены, ученики спросили — что есть единение? Мыслитель указал на мощную кладку стены, говоря — “Смотрите, как эти камни держат друг друга. Мы не можем сказать, который из них самый главный. Они ничем не связаны, но противостояли многим землетрясениям. Их держит лишь единение и естественное сродство их плоскостей. Люди надумали соединить камни глиною и разными искусственными составами, но такие построения часто разрушаются при землетрясениях”».

——————————————

* По нижеприведенной ссылке делается сравнительный анализ метода изготовления блоков с помощью «откола» от скалы и «отрезания», которое имело место в Перу.

http://lebendige-ethik.net/anthropogenesis/Ollantaytambo.html

** Е.П.Б., цитируя доктора Хита в «Терра Инкогнита», отмечает, что нашему зрению доступно лишь количество внешних, «лицевых» граней каждого камня, о поверхности же той стороны, которая обращена внутрь кладки, мы можем только догадываться.

[ix] Форма, которая придана человеческому телу, прямо воздействует на интенсивность и направленность энергетических потоков, проистекающих внутри него. Так, в хатха-йоге этот принцип используется для того, чтобы (в совокупности с пранаямой) обеспечить приток эфирной праны к определенным органам. Не вдаваясь в последствия таких упражнений для духовного развития, в контексте данной главы стоит отметить реальность видоизменения потоков энергии в зависимости от формы, принятой человеческим телом. Точно такой же принцип мы можем наблюдать в фигурах разной формы, выполненных из одного и того же материала. Так, в фигуре пирамидальной формы энергия будет проистекать отлично от фигуры сферической формы (так называемый «эффект формы»).

Поэтому несложно предположить, что каждый камень в кладке Саксайуамана имеет свою собственную энергетику, которая придается ему его индивидуальной формой. Поэтому разные камни будут притягивать к себе внимание разных людей.

[x] «Прескот пишет, что законы ацтеков “выказывают глубочайшее уважение к великим принципам морали и такое ясное представление об этих принципах, какое можно найти только у очень высоко развитых наций”.

Некоторые из этих принципов любопытны тем, что схожи с этикой Евангелия. “Кто с большим любопытством смотрит на женщину, прелюбодействует глазами. Живите в мире со всеми; сносите несчастья со смирением; Бог все видит, он отомстит за вас”. Признавая только одну Высшую Силу Природы, они обращались к ней как к Божеству, “которым мы живем, вездесущему, знающему все мысли и дающему дары, без которого человек ничто, невидимому, бесплотному, чистому и совершенному, под крыльями его находим отдохновение и верную защиту”.

Лорд Кингсборо пишет, что, давая имена детям, “они совершали церемонию, очень похожую на христианский обряд крещения: губы и грудь младенца опрыскивали водой и молили Бога смыть грех, полученный этим ребенком до образования мира, чтобы он мог родиться заново. Их законы были совершенны, на землях этих темных язычников царили справедливость, довольство и мир”, когда разбойники и иезуиты Кортеса высадились в Табаско». [Статья Е.П.Б. «Терра Инкогнита»].

Вывод, сделанный относительно законов ацтеков, я применил к инкам.

Также см. описание рабства среди ацтеков, начиная со слов: «...рабство также сильно отличалось от того, что наблюдалось в европейских колониях, и имело много общего с рабством классической древности. Во-первых, рабство было личным, не передаваемым по наследству, дети раба были свободны. У раба могла быть личная собственность и даже собственные рабы. Рабы могли купить свою свободу, и рабы могли быть освобождены, если они были способны доказать, что с ними жестоко обращались, или у них были дети от хозяев, или они были замужем за своими владельцами».

http://ru.wikipedia.org/wiki/Ацтеки

И если затрагивать вопрос человеческих жертвоприношений, то ацтеки в них вовсе не преуспели, по сравнению с «христианской» инквизицией и крестовыми походами.

[xi] В «Из Пещер и дебрей Индостана» Е.П.Б. приводила примеры унизительного поведения «бескастников» (outcastes) и пояснения, которые давали относительно этого факта другие индусы: «...Но не забудьте, что этот несчастный махут, у которого есть жена и, вероятно, дети, получает от своего хозяина номинально 12 рупий в год без содержания, а фактически последний с ним чаще расплачивается пинками, чем деньгами. Вспомните также долгие века угнетения от своих же браминов, от фанатиков-мусульман, видящих в индусе лишь нечистую гадину, наконец, от наших настоящих, вы­сокообразованных, гуманных властителей-англичан, и вы, вместо отвращения, почувствуете, быть может, глубокое сожаление к этой карикатуре рода человеческого...»

Вопрос деградации социальных обществ, построенных на вековых традициях, при внедрении западного образа мышления не требует доказательств: это можно видеть и на примере Японии, Индии, и еще более ярко — Китая. Мало кто, говоря об «экономическом чуде Китая», реально понимает, на чем оно основано: само название предполагает вмешательство чего-то необъяснимого, в то время как любое следствие имеет причину, а значит, может быть объяснено. Так, «китайское чудо» лучше назвать «китайским геноцидом», который проводит данная страна по отношению не только к этническим меньшинствам, но и к своим собственным людям. Нечеловеческие условия труда, отсутствие социальной защищенности и мизерная заработная плата сделали китайцев самой дешевой рабочей силой в мире, а отсутствие достаточно развитой морали у китайских бизнесменов привело к катастрофическому загрязнению окружающей среды. [См. статью Ким Киуру «Потребительский вопрос» http://grani.agni-age.net/articles9/3820.htm].

Говоря о причинах такой государственной политики, нельзя не выделить прежде иных фактор смешения западного образа мышления с китайской тенденцией к абсолютизму. «Все для накопления мирского могущества» — такой лозунг висел бы над трибуной компартии Китая, имей ее секретари хоть сколько-нибудь честности.

Относительно же морального разложения развивающихся стран западным образом мысли остается лишь привести цитату из заключительных положений книги А.С. Тимощука «Ведическая культура: сущность и метаморфозы»:

«...Ложность посылки, что все беды “развивающихся” стран от бедности, не раз была доказана самим ходом их развития. При разрушении их традиционных ценностей и появлении возможностей экономического роста там наблюдался только рост преступности, пьянства, наркомании, СПИДа, причем в гораздо больших пропорциях, нежели в “развитых” странах. Фактически мир вступил в эпоху постколониализма, где методы эксплуатации стали лишь более изощренными. Например, если раньше процветала работорговля, то сейчас нет нужды вывозить людей куда-то (более того, эмигрантов сторонятся в Европе, США, Австралии), достаточно построить завод в бедной стране и платить людям по доллару в день. Для этого нужно создать условия, когда просто заниматься сельским хозяйством не выгодно. Страны, где сельскохозяйственный уклад жизни давно стал агробизнесом, импортируют более дешевую продукцию, массово произведенную с использованием удобрений, и высококалорийную за счет генетической модификации. Глобализм означает прежде всего экономическое наступление, а глобальная “открытая” экономика — беспрепятственную экспансию наиболее развитых стран, лишающих собственной экономической защиты более слабые страны. Вместо военного раздела мира, осуществляется раздел экономический, где главная роль отводится лоббированию интересов, сговору, политическому давлению в целях успешного потребления избранного меньшинства...»

[xii] Необходимо отметить «мельничное» пересечение обстоятельств, в котором создавалось Теософическое Общество.

Во-первых, как уже было указано раньше, материалистическая наука не признавала религию, осмеивала «старые догмы» и пропагандировала свое собственное, никак не более обоснованное «Евангелие».

Во-вторых, религия всячески противостояла науке. Она не упускала шанса, чтобы со своих «звонниц» осмеять ученых, отрицающих Бога, а также эксперименты, доказывающие естественность протекающих в природе процессов. Таким образом, религиозные деятели делали все возможное, дабы дискредитировать науку в глазах прихожан и объявить ее лишь кознями главного врага церкви, Дьявола.

В-третьих, европейцы клеймили индусов дикарями за их нищету и убогость, за то, что в их умах не присутствовало и «запаха» научного прогресса, не говоря уже о нем самом. По свидетельству Е.П.Б., англичане видели в индусах лишь «тварей низшей расы» и, более того, открыто называли их так [1, ч. V, гл. 12, Крэнстон цитирует письмо Е.П.Б. в петербургскую газету «Ребус»].

И, наконец, в-четвертых, индусы клеймили европейцев дикарями за то, что те пеклись только о материальном, за их рабство в майе, за отсутствие малейшего желания практиковать освобождение; индусы видели европейцев людьми, которые вместо борьбы полностью отдаются своим страстям, лицемерно делая вид, что повелевают ими.

Таковой и была почва, куда двое Махатм решили посадить одинокий росток Истины.

[xiii] В буддизме раджа Тьмы, Царь Неведения. Порабощает людей, поощряя их самоотождествление с пятью скандхами*: тело (рупа), телесные ощущения (ведана), восприятие причины телесных ощущений (санья), построение однотипных реакций на основе восприятия причины телесных ощущений (санскара), сознание (поток энергии, стимулирующий активность вышеуказанных скандх, — виньяна).  

Как пример. Человек берет яблоко, откусывает кусочек и пережевывает. От данного действия возникают телесные ощущения — вкуса, прикосновения, звука. Они могут быть приятными, неприятными или нейтральными. Через различение различных качеств телесных ощущений происходит распознавание объекта, ими обладающего. В данном случае ум различает, что пережевывается именно кусочек яблока (если человек случайно возьмет игрушку, выполненную в форме яблока, он убедится в своей ошибке именно через санья-скандху — через распознавание природы телесных ощущений). Распознавание приводит в действие санскара-сканхду (наработанные в прошлом действия) — человек может быть поглощен чтением, но тело его будет откусывать новые кусочки, прожевывать и проглатывать. И весь этот процесс пронизывает виньяна-скандха — человек осознает себя жующим яблоко. Именно через это — через отождествление «себя» и процесса жевания яблока — Мара, то есть заблуждение, порабощает его. Поддавшись неведению и не делая различия между «собой» и скандхами, человек как бы «срастается» с ними и начинает реагировать со страхом и ненавистью, когда опасность угрожает одной из них. И в конце концов (так как все скандхи преходящи) он умирает в огромных страданиях. Его последний импульс приводит его к новому рождению, где вновь, с упоением, он начинает самоотождествляться с новым набором скандх.

Фактически, руководимый неведением, человек ведет себя как одержатель по отношению к тем симбионтам, благодаря которым он обрел бытие: не считаясь с их потребностями, он делает лишь то, что доставляет удовольствие его земному эго. Пьет алкоголь, хотя это приносит вред физическому телу, злоупотребляет страстями, хотя это разрушает его тонкое тело, поощряет в самом себе превознесение над другими, что разлагает его сознание. И каждый раз, произнося «мое тело», «мое сознание», он действительно верит, что говорит о чем-то, что ему принадлежит.

Представьте себе управляющего заводом, который, произнося слова «мой завод», вкладывал бы в них тот же смысл, что и в слова «мое тело».

Мы являемся управляющими миллиардным сообществом живых существ, о благополучии которых нам вверено заботиться эволюцией, однако через самоотождествление мы теряем чувство ответственности и падаем в пасть хохочущего Мары.

——————————————

* Недаром «Скандха» также является именем бога войны, сына Шивы.

[xiv] Факты о голоде и нищете, которые имели место в захваченной Англией Индии, не предаются огласке как таковой, однако нет ничего тайного, что не стало бы явным, особенно являясь живописной иллюстрацией целой космической эпохи (Кали-Юги). Так, насколько величественным ни казался бы сейчас «экономический замок» Великобритании, будет легкомысленно забыть, что львиная доля его фундамента сложена именно из костей и зацементирована именно кровью коренных обитателей многочисленных английских колоний (Индии в частности).

«В 1757 г. войска Британской Ост-Индской компании во главе с Робертом Клайвом захватили богатое навабство Бенгалия и разграбили бенгальскую казну (изъято ценностей на сумму в 5 млн. 260 тыс. фунтов стерлингов). Англичане монополизировали внешнюю торговлю Бенгалии, а также важнейшие отрасли внутрибенгальской торговли. Сотни тысяч бенгальских ремесленников были принудительно прикреплены к факториям компании, куда обязаны были сдавать свою продукцию по минимальным ценам. <...> По подсчетам известного американского историка Б. Адамса, в первые 15 лет после присоединения Индии англичане вывезли из Бенгалии ценностей на сумму в 1 млрд. фунтов стерлингов».

http://ru.wikipedia.org/wiki/Индия

Результатом проведения Англией такой политики стало обнищание населения, отразившееся в массово повторяющемся голоде, уносившем жизни миллионов индийцев.

«По сообщению британского генерал-губернатора от 1834: “Равнины Индии белеют костями ткачей”.

1800 — 1825 гг. от голода умер 1 млн. человек,

1825 — 1850 гг. — 400 тыс.,

1850 — 1875 гг. — поражены Бенгалия, Орисса, Раджастан, Бихар, умерло 5 млн.,

1875 — 1900 гг. — умерло 26 млн.

<...> Данные по смертности от голода списывались на эпидемии холеры и чумы, вспыхивавшие в голодающих районах».

http://ru.wikipedia.org/wiki/Голод_в_британской_Индии

И если величие и благосостояние современной Великобритании в той или иной мере построено на крови и костях индусов, не должна ли данная страна хотя бы попытаться вернуть свой долг нищенствующей теперь Индии?

[xv] В «Из пещер и дебрей Индостана» Е.П.Б. описывает историю английского капитана Сеймура, богатого и успешного военного, который, проведя в Индии некоторое время, бросил службу и принял браминскую веру, став йогом. Англичане сочли его сумасшедшим, изловили и отправили в Англию, однако он бежал и вернулся в Индию. Его опять изловили и, вернув на «родину», заперли в дом для умалишенных. Откуда он и исчез без каких-либо следов побега. «...Его потом снова встретили в Бенаресе, а губернатор получил от него письмо из Гималайских гор. В письме он объявлял, что был посажен в больницу; он советовал генералу не мешаться более в его частные дела и говорил, что никогда уже не вернется в цивилизованное общество. “Я йог (писал он) и надеюсь умереть не ранее, чем достигнув цели моей жизни: сделаться радж-йогом”. Генерал не понял, но махнул рукой» [8, гл. XXIII].

Имея целью данной главы описать некоторые факты относительно мегалитических пирамидальных построек, а также акцентировать внимание читателя на некоторых совершенно реальных фактах из биографии Е.П.Б., я решил использовать для этого воображаемую встречу Е.П.Б. и капитана Сеймура; все сведения из жизни капитана Сеймура являются авторским вымыслом.

[xvi] Даже с использованием современной техники строительство Великой Пирамиды выглядит вовсе не легкой задачей, учитывая точнейшее расположение вершины над центром основания и точность прямых углов квадратного основания Пирамиды до нескольких секунд (в современных жилых домах внешние углы здания могут равняться 90о лишь благодаря случайности).

В 1977-1978 годах японцы пытались возвести уменьшенную копию пирамиды Хеопса (так она называется, хотя строилась задолго до Хеопса), используя исключительно те методы строительства, которые (по мнению египтологов) могли применяться на строительстве пирамид. Японцы строили копию Великой Пирамиды высотой всего 10 метров и использовали каменные блоки не тяжелее одной тонны (в то время как в действительности самые тяжелые блоки в пирамиде достигают массы 600 тон). Однако на первых же этапах применения методов, «рекомендованных египтологами» (начиная от Геродота), строители столкнулись с многочисленными неудачами, которые создавали все более реальную опасность для их жизней. Так, в результате крушения «египетского» подъемного крана, легкие ранения получили все люди, присутствовавшие на стройплощадке, и, я уверен, многие из них считают, что обстоятельства сложились самым наилучшим образом. В конце концов, строители были вынуждены прибегнуть к помощи современной строительной техники. В конце строительства руководитель работ, «...обладавший превосходным чувством юмора, сказал, что, по крайней мере, теперь-то уж он знает, как не строились египетские пирамиды» [21].

[xvii] Дополняя сказанное, можно привести отрывок текста из статьи «Египетское чудо» седьмого выпуска Интернет-журнала «Живая планета», в которой поясняется гипотеза о расположении Великих Пирамид в форме звезд Пояса Ориона: «...Эта информация перекликается с работой Грэма Хэнкока (Graham Hancock) и Роберта Бьюваля (Rоbеrt Ваuvаl) “Послание Сфинкса”. Грэм и Роберт догадались, что три пирамиды в Гизе были размещены на Земле в точном соответствии с тремя звездами Пояса Ориона. По мнению исследователей, все основные звезды созвездия Ориона могут быть обнаружены в расположении храмов в Египте, но они так и не смогли убедительно доказать эту теорию. Ученый египтолог г-н Хантер сделал это, применив свои навыки навигации по звездам, приобретенные во время службы на флоте. Он нашел храмы во всех до единой точках, соответствующих каждой крупной звезде созвездия Ориона. Для этого он применил Глобальную Систему Навигации и определения положения (GPS) для поиска этих мест на Земле, которая с точностью до 15 м выдала результат. Он физически побывал в каждом месте, где храм должен был отмечать звезду, и убедился в правильности этой гипотезы»*.

«И эта звездная карта, созданная древнеегипетскими жрецами в песках на западном берегу Нила, еще не предел. В поле их всеохватывающего зрения, <...>, оказался и такой природный объект, как река Нил: относительно него пирамиды расположены так, как будто он изображает Млечный Путь». «Я знал, что последняя работа Бьювэла, которую очень тепло приняли математики и астрономы, подтверждает его подозрения. Он показал <...>, что эти три пирамиды действительно являются своего рода точной картой трех звезд из пояса Ориона, причем не только точно отображают их взаимное расположение, но и характеризуют своими относительными размерами их звездную величину. Более того, эта карта имеет продолжение к северу и югу, включая ряд других объектов на плато Гиза, причем опять с безошибочной точностью. Однако самое удивительное в астрономических упражнениях Бьювэла впереди: несмотря на то, что некоторые особенности Великой пирамиды связаны астрономически с эпохой пирамид, монументы Гизы в целом так размещены, что образуют карту неба (а она, как известно, меняет свой вид в результате прецессии равноденствий) не так, как она выглядела в эпоху IV династии около 2500 года до н.э., а так, как она выглядела (и только так!) около 10450 года до н.э.».**

 

——————————————

* http://aliveplanet.narod.ru/2003/8/piramida.htm

** [23, цитаты из глав «Египет и Мексика — Новые совпадения» и «Звезды Бьювела и Камни Уэста» соответственно].

[xviii] «Старец назначил мне пока на молитву с художественными приемами употреблять 2 часа в сутки: один час вечером, перед сном, а другой во время утренняго правила. <...>

Затем с верою, уповая на помощь Божию и на молитвы старца, начал сводить ум из головы в сердце таким образом: вдыхая ноздрями в себя воздух, вместе с ним и ум опускал в сердце, в то же время умом произносил и слова молитвы Иисусовой, которыя сами совпадали под такт удара сердца, а вниманием следил, как ум вмещается в слова молитвы. Иначе сказать: как ум слышит каждое слово произносимое в сердце, и как бы зрел умом в произносимых именах присутствие Невидимаго Живого Бога.

Выдыхая из себя воздух, произношу “помилуй мя”, также с заключением ума в слова молитвы. По совету Каллиста и Игнатия, когда вдыхаю в себя воздух, смотрю на Господа, а когда выдыхаю, — на свою греховность. Так производится произношение одной молитвы Иисусовой: пять слов с пятью сердечными ударами и одним двойственным дыханием (т.е. вдох — выдох)» [24].

Без умения хранить созерцательную наблюдательность вряд ли можно надеяться преуспеть в каком-либо деле — начиная от лепки горшков и заканчивая научным изучением человеческого сознания.

Тренировки по развитию осознанности лучше всего проводить в одном и том же месте (чтобы оно насытилось отложениями психической энергии нужного качества), в котором к минимуму сведены все внешние раздражители (свет, звук...)

«Нужно в школах развивать способность наблюдать. Именно, в школах нужно проверять наблюдательность, и молчание в темноте — лучшее средство» [16, «Агни Йога», 344].

«Можно придумать множество занятий, оправдывающих пренебрежение к мысли, но все-таки к творчеству мысленному обратиться придется, и потому малые упражнения внимания не будут излишни. Положительно в школах надо устроить особые курсы обострения внимания и мысли. Ведь редко умеют диктовать два письма, или писать двумя руками, или вести два разговора. Часто совсем не умеют сохранить в представлении четкое изображение предмета и запомнить даже незатейливую обстановку. Для некоторых даже почти все иноземцы — на одно лицо. А ведь маленькая внимательность — и четкость мысли дала бы огромные нахождения. Среди гигиены мышления заметим многое такое, что в мещанстве называют феноменами» [11].

«Наблюдай свои ощущения и поучайся у них, ибо так начинается самопознание; и стань твердо на первую ступень лестницы» [25, станца 8].

«Теперь, в свою очередь, мне не ясно Ваше противопоставление моим словам выдержек из писаний Н. К. о развитии внимания. Развитие внимания — одно, но концентрация на вращении центра и удержание дыхания — нечто совершенно другое. Конечно, все опыты, способствующие развитию внимания, изложенные Н. К., не могут считаться насильственными или быть поставленными в ряд механических упражнений, о которых идет речь, иначе каждое заучивание наизусть для развития памяти тоже пришлось бы отменить» [9, т. 1, письмо от 12.12.34 (2)].

[xix] В Крымской войне Россия выступила против союзной армии Франции и Англии, имея надежду, что будет поддержана Пруссией и Австрией; однако последние сохранили нейтралитет. Кроме численного превосходства, союзная армия была гораздо лучше вооружена. Так, российская армия на 95% была укомплектована гладкоствольными ружьями с дальностью стрельбы 200-300 метров, в то время как союзная армия, французская на 30%, английская на 50%, была укомплектована нарезными ружьями, дальность стрельбы которых составляла 900-1200 метров. Равнинная местность Крымского полуострова, куда высадился десант союзников, делала невозможным применение артиллерии, прицельный огонь картечью велся лишь с 600 метров, что позволяло союзникам расстреливать артиллерийские расчеты с безопасного расстояния. Также до 1853 года в российской армии с целью обучения стрельбе одного солдата выделялось 10 (!) патронов в год (!!!). Средняя смертность в российской армии периода 1826-1858 гг. составляла 3,5% в год и объяснялась хроническим недоеданием и неудовлетворительными санитарными условиями.

Преимущество же союзного флота было настолько подавляющим, что всю войну российские корабли провели в гаванях — под защитой крепостных батарей.

http://ru.wikipedia.org/wiki/Крымская_война

[xx] Предположительно, это был Далип Сингх, который в одиннадцатилетнем возрасте был свергнут с престола англичанами и доставлен в Англию. Англичане поступили так, потому что отец Далипа, Ранджит Сингх, был выдающимся (отважным и успешным) борцом за освобождение своей родины. «Овладев в 1799 г. Лахором, Ранджит Сингх (1780-1839 гг.) принял титул махараджи и в течение ряда лет вел борьбу за объединение под своей властью всего Пенджаба. Крестьяне охотно присоединялись к армии Ранджита, так как страдали от междоусобной борьбы сардаров и к тому же опасались Компании (Ост-Индской, прим. Ким К.)»*.

Таким образом, в случае смерти Далип Сингха в Индии появился бы новый национальный герой, имя которого легко стало бы «зовом к отмщению» среди масс. Живой и пребывающий в Пенджабе, юноша представлял опасность как «живая кровь мертвого Ранджита», и, лишь обитающий в Англии в сытости и довольстве, Далип был для англичан безопасен и даже полезен.

Е.П.Б. упоминает Ранджит Сингха в «Из пещер и дебрей Индостана»: «В ту ночь мы ночевали в долине на берегу ручья, раз­бив палатки под тенистой смоковницей. Нарочно свернув с пути в Бомбей, чтобы повидаться с нами и исполнить поручение Свамиджа, саньяси сидел с нами далеко за пол­ночь, рассказывая о своих странствованиях и чудесах сво­ей когда-то великой родины, о старом “льве” Пенджаба Рунджит Синге и его геройских подвигах» [8, гл. XIX].

 «Но после смерти “старого льва” снова возникли из-за его престола междоусобия между самими сикхами. Махараджа Дулип Синг (его побочный сын от публичной танцовщицы) оказался до того слабым, что допустил своих сикхов, остававшихся дотоле верными союзниками англичан, попытаться отвоевать от них весь Индостан, как когда-то они завоевывали пограничные де­ревни и крепости в Афганистане. Попытка окончилась плачевно как для буйных сикхов, так и для слабого Дулип Синга, который, чтобы спастись от своих солдат и заслу­жить прощение от англичан, принял христианство и был тайно перевезен в Шотландию».

Конечно, Е.П.Б. указывает Шотландию, но из вышеприведенных исторических статей известно, что малолетний принц был вывезен именно в Англию; возможно, Е.П.Б. указывает на Шотландию по той же причине, по которой указала в дневнике, что ее первая встреча с Учителем имела место в Рамсгите.

Во времена Блаватской англичане сильно опасались, что русские перехватят у них контроль над Индией (на это же надеялись многие индийцы). И данные опасения имели под собой серьезную подоплеку: усиление национального движения и все более массовые вооруженные восстания индийцев подрывали власть Англии и, как результат, могли спровоцировать Россию на реванш за Крымскую войну. Не будучи подкрепленной союзниками, английская «Компания» имела бы в таком противостоянии мало шансов. Однако по причинам, в пояснения которых Е.П.Б. не вдавалась, она говорила Синнетту (познакомилась с ним в 1879 г.), что «любому индусу уж лучше было бы сразу утопиться, чем оказаться под властью Русского Правительства» [15, письмо № XXXII, Адьяр, 27].

Мне думается, что именно эта, не явленная миру причина обуславливала то, что М:. сопровождал свергнутого принца в Лондон, после чего в течение довольно долгого периода времени Далип Сингх не выявлял никаких признаков неповиновения англичанам. Еще одно косвенное подтверждение этому предположению можно найти в «Из пещер и дебрей Индостана» в ответе Гулаб Лалл Сингха на вопрос «мисс Б.» о том, дружелюбно ли расположены раджа-йоги к англичанам: «О, чрезвычайно дружелюбно! <...> одни раджа-йоги мешали до сей поры индусам перерезать всем вашим соотечественникам горло; удерживая их... словом» [8, гл. IX].

——————————————

* http://gatchina3000.ru/great-soviet-encyclopedia/bse/095/447.htm

http://historic.ru/books/item/f00/s00/z0000015/st038.shtml

http://www.kreml.ru/ru/main/science/conferences/2003/Russia-Britain/thesis/Raykov/

[xxi] Чтобы оценить место, которое занимает верное понимание Карма-Йоги (Йоги труда) в процессе создания ремесленником тех или иных изделий, можно обратиться к примеру изготовления оружия из булатной стали. Европейцы до сих пор пытаются разгадать тайну булата, хотя с первых попыток прошло уже без малого 250 лет («охота за булатом» началась в Европе в 1760 году). В ходе попыток разгадать секрет изготовления булата оружейники закладывали в плавильные тигли даже крупные алмазы (в качестве источников углерода), однако удачные плавки получались крайне редко.*

О роли Карма-Йоги в процессе изготовления булатных клинков и изначальной обширности этой Йоги можно судить на основании свидетельства И.Н. Таганова, профессора, доктора физико-математических наук (Русское Географическое общество, Российская Академия Наук), и Д.П. Забелина, руководителя Студии «Хоролугъ СПб», — авторов статьи о булате: «Интересной особенностью производства стали и булата в Индии была неразрывная связь технологического процесса и традиционного мифо-ритуального индуистского символизма. Все Шильпа-шастры — древнеиндийские трактаты, посвященные изобразительным искусствам и ремеслам, особо подчеркивают необходимость строгого соблюдения во всех ремеслах традиционного мифо-ритуального символизма. В соответствии с философией Санкхья любое ремесло или искусство является последовательностью преобразований индивидуальным духом “пракрити” — первичной, бесструктурной первоматерии, а ритуал — это единственное средство устранения противоречий и слияния воедино материального и духовного. В отличие от простого ремесленного производства, при строгом следовании обрядовым предписаниям и соблюдении мифо-ритуального символизма, искусный мастер создает не одно, а два произведения. Одно из них земное, бренное и недолговечное, другое — “чхая” (отражение), его вечная небесная копия. Оба произведения незримо связаны между собой, являясь неразрывной, взаимодействующей системой, и отношения между элементами в этой системе проявляются в форме необычных, чудесных свойств земного произведения. Эти необычные свойства в большинстве случаев оказываются неожиданностью и для самого мастера. Поэтому считается, что глубокое знание тайн мифо-ритуального символизма дает оружейнику в его искусстве магическую власть, сходную с божественными возможностями Творца.

Мифо-ритуальный символизм в производстве оружейной стали и ковки клинков в Индии был тесно связан с культом воинственного бога Шивы и особенно его старшего сына — бога войны Сканды» [26, выделено Ким К.]**.

Принимая во внимание глубокое мистическое наполнение обрядов труда в Карма-Йоге (равно как процесса познания в Джнана-Йоге, постижения любви в Бхакти-Йоге или овладения силами мироздания в Раджа-Йоге), можно прийти к выводу о предшествовании этим четырем основным видам Йоги одной, Единой Йоги. Вполне возможно, что некогда, во времена настолько же далекие, насколько и полные осознания мистицизма, обряд изготовления булатного оружия ремесленником по сложности и смысловой наполненности мало чем отличался от молебна, проводимого брамином в храме. В те времена человечество еще не утратило понимания того, что внешнее выражение действия имеет малое значение сравнительно с наполняющей его внутренней сутью и что бы ни делал человек — молится ли он, читает, разговаривает, моет посуду или же подметает двор, — наибольшее значение имеет именно то, как он это делает.

Однако течение времени и слабости человеческой натуры смутили это понимание, и Единая Йога обратилась четырьмя отражениями в сферах наибольшего применения Ее знаний. Так, четыре зеркала могут отражать одного человека совершенно по-разному: в одном — его безносое лицо может быть покрыто волосами, в другом — у него может быть только одна рука и одна нога, в третьем — он может иметь плечи, но не иметь рук, будучи вдобавок безногим, а в четвертом — человек может состоять из одних лишь ступней. Точно так отражение Единой Йоги в брахманских культах стали называть Бхакти-Йогой, в ритуалах магов-мистиков — Раджа-Йогой, в приемах мистиков-мудрецов — Джнана-Йогой, а в обрядах мистиков труда — Карма-Йогой.

——————————————

* Трое плавильщиков, независимо друг от друга, получали одну-две удачные плавки на сотню неудачных; секрет успеха остался не разгадан ими.

** Сейчас тайны производства булата утеряны даже многими (если не всеми) раджпутскими оружейными мастерами (членами сообщества «Гади Лохар»; в источнике указано, что «Гади Лохар» — это каста, однако, возможно, речь идет о секте, то есть, в восточном понимании этого слова, — сообществе). Это поясняется веками кочевой жизни, во время которой раджпутские оружейники были вынуждены ковать серпы и плуги, а не булатное оружие. В 1567-1569 гг. Акбар осаждал Читторгарх, и когда последние защитники крепости пали, их жены и дети, чтобы избежать плена, совершили обряд «сати», самосожжения. Лучшие оружейники ушли из окрестностей Читторгарха и поклялись не возвращаться до тех пор, пока захватчики не будут изгнаны. Лишь в 1950 году Джавахарлал Неру лично привел наследников древних оружейников в крепость, однако эпоху производства священных булатных мечей это не вернуло.

[xxii] Невозможно обойти стороной тему мусульманской религии и искажений, которым подверглись слова Пророка в руках некоторых эгоистичных и от природы горячих людей. В наше время мало кто знает истинное значение термина «джихад», подсознательно воспринимая его лишь как подпись под фотографиями растерзанных взрывами трупов. Таким людям хорошо узнать, что по возвращении в Медину после одной из битв произошел весьма интересный разговор между Мухаммедом и Его воинами. Так, совершенно неожиданно для всех Пророк сказал: «...Теперь мы приступаем к большому джихаду! Воины были крайне измотаны и не могли даже представить себе участие в еще одной битве, а Посланник Аллаха (мир ему) продолжил: “Большой джихад — это борьба с тем, что находится в наших душах. <...> Овладевай знаниями, так как, несомненно, оно ведет к познанию Бога. Поиск знания — акт поклонения; постижение знания — восхваление Бога. Разыскивая знание, совершаешь джихад; обучая людей тому, чего они не знали, выполняешь акт милосердия; передавая знание своему окружению, становишься ближе к людям. Знание указывает на разрешенное и запрещенное, и подобно солнечному свету, оно освещает путь к Раю. <...> Истинные слуги Божьи, самые добрые — те, кто ступает по Земле кротко, и всякий раз, когда слышат в свой адрес невежественные речи, отвечают словами мира. <...> Сражайтесь на пути Аллаха с теми, кто сражается против вас, но не преступайте (границ дозволенного). Воистину, Аллах не любит преступающих”» (сура «Аль-Бакара», 2:190).

Так же и Коран говорит (2.256): «Нет принуждения в религии»*.

Что же произошло в исламе? По мнению автора, высказываниям Корана некоторыми «высокопоставленными» мусульманами было приписано довольно узкое, опошленное эгоистичными целями значение, а все другие — отвергнуты. Говоря о войне во имя Аллаха, такие последователи развязывали войны во имя своих собственных заблуждений, не делая различия между наставлениями Корана и своим пониманием наставлений Корана. Однако изначальный Ислам как чистая Религия Божественных Воинов говорит иначе:

«Первым из тех, над кем будет произнесен приговор в День Воскресения, будет тот, кто умер мученической смертью. Он предстанет пред Аллахом, и Он даст знать ему о Своих дарах, и он признает их.

Всевышний скажет: “И как ты распорядился ими?”

И тот ответит: “Я сражался за Тебя, пока не умер мученической смертью”.

Но скажет Всевышний: “Ты лжешь. Ты действительно сражался, но лишь для того, чтобы о тебе могли сказать: он храбр и отважен. Так о тебе и говорили”.

И потом по предписанию от Господа протащат его лицом вниз к Огненному Аду и сбросят туда».

Так Абу Хурейра (Хранитель Исламских преданий) передал нам слова Мухаммеда.

Окончить это небольшое отступление хотелось бы цитированием «Китаб ас-Сунан» имама Ибн Маджи:

«Будь богобоязнен, и ты будешь лучшим в поклонении Аллаху! Довольствуйся малым, и ты будешь самым благодарным из людей! Желай людям того, чего ты желаешь самому себе, и ты станешь верующим! Будь благодетелен к своим соседям, и ты станешь мусульманином (выделено Ким К.).

Величайший завоеватель — это тот, кто покоряет страны добротой и любовью, ибо такая власть (единственная одаряющая покоренного благом) стократ крепче власти «огня и меча». Но вряд ли это понимали те последователи ислама, сердца которых были закрыты для благодетельности к соседям. Истинный Джихад, истинная Божественная Война — это война против невежества в своем сердце. И позже, когда все эгоистические проявления искоренены и человек стал Сосудом Слова Аллаха, — это война против невежества в сердцах других людей. Однако о методах ее может рассказать лишь тот, кто победил своего «земного тюремщика» — свое собственное земное «я».

——————————————

* http://www.islam.ru/vera/djahada/haulqa/

http://islam.sahajayoga.ru/Jeehad.htm

[xxiii] Религия сикхов возникла в начале XVI века, основателем выступил гуру Нанак. По своей сути, сикхизм попытался объединить все лучшее, что присутствовало в религиях стран-соседей Пенджаба — в индуизме и мусульманстве.

С одной стороны, сикхизм принимает положения о перевоплощении «вечного Я» человека и закон причинно-следственных связей, в соответствии с которым человек сам пребывает в ответственности за то, что им было сделано. Также сикхизм заимствует из индуизма идею «иллюзии личности», когда осознание себя как личности, обитающей в определенном теле, является низшей степенью сознательности; расширение сознания приводит к восприятию других как части себя, а себя, соответственно, как части других. Иными словами, сикхи переняли идею Единой Души (Алайи), отразившей себя во множестве высших Эго (вечных Я), которые уже, в свою очередь, стремятся отразиться «в земных личностях» — временных соединениях пяти скандх, которые мы, по неведению, отождествляем с «самими собой».

Однако, с другой стороны, как и мусульманство, сикхизм отрицает индусских богов, признавая лишь Единого Бога, отраженного в душе каждого человека как персональное божество. Так же не признается кастовый устрой общества: сикхи принимали в последователи своей религии всех, кто высказывал чистое, искреннее желание принять сикхизм. Также от ислама (в его несовершенной, «земной», форме) сикхизм унаследовал религиозный фанатизм и превознесение воинского искусства. Каждый сикх получал аристократическое прозвище «Сингх», то есть «Лев», всегда ходил вооруженным — меч из простого оружия стал предметом поклонения.

Но, кроме этих двух сторон, сикхизм имел и свои собственные черты. В частности, пока он существовал в более-менее чистой форме, то видел пользу от ритуалов лишь в двух моментах: во время их проведения люди сплачиваются между собой; незримая Идея обретает осязаемую форму.

Для того сикха, который укрепился на Пути и вместил идею о взаимном дополнении человеческих существ (то есть идею, превозмогающую все мирские беды), ритуалы уже не представляют ценности.

Однако, как и другие религии, сикхизм был подвержен постепенному вырождению, и попытка примирить Пенджаб с Индией с одной стороны и Пенджаб с Ираном с другой привела к многочисленным войнам с обеими этими странами.

Источники:

http://ru.wikipedia.org/wiki/Сикхизм

http://dic.academic.ru/dic.nsf/brokgauz/19514

[xxiv] Молитвенные флаги, равно как и молитвенные барабаны, — часть традиции тибетского буддизма. Современный тибетец полагает, что сам оборот барабана возносит молитву; молитва же с флага, по его мнению, возносится каждый раз, когда флаг треплет ветер. Молитвенные барабаны располагаются в монастырях, где каждый день сотни монахов многократно приводят их во вращение по часовой стрелке (посолонь). Молитвенные флаги развешивают на продуваемых местах вблизи монастырей или домов — чтобы ветер наполнял мир словами молитв. Для флагов используется несколько базовых цветов: красный олицетворяет огонь; синий — небо; белый — воздух; зеленый — воду; желтый — землю.

Исконно же использование молитвенных барабанов и молитвенных флагов уходит далеко за пределы известного нам времени. Приведение молитвенного барабана в движение или слежение за трепетанием молитвенного флага были одними из многих упражнений, направленных на развитие тех качеств ума, которые способствуют Просветлению. Возможно, суть приведения барабана в движение состояла в том, чтобы за время его оборота внутри своего ума сотворить молитвенный импульс, который вмещал бы в себя всю молитву. Конечно, европейцам, которые не могут представить молитву без слов, такое покажется невероятным, однако существует пример, который способен частично прояснить этот вопрос. Если человек берет в руки яблоко, он принимает от своих органов чувств целый массив информации о нем (вес, цвет, размер, гладкость поверхности, температуру) за считанные мгновения. Однако чтобы облечь эту информацию в слова, ему может понадобиться несколько минут. Так же, имея отточенный годами тренировок ум, монах (хотя лучше сказать, йогин) вполне мог осознать всю молитву за те доли секунды, пока оборачивалась самая маленькая молитвенная мельница. По мере остановки барабана, течение молитвы замедлялось в уме созерцающего — до полной остановки ума и его слияния с тем, что находится позади слов и молитвенных импульсов, — не различимое до тех пор, пока не растворена внешняя форма.

Как более сложную задачу можно описать осознавание огромного текста молитвы, нанесенного на молитвенный флаг, за время одного трепетания материи. Апогея данное упражнение достигало при приведении в движение нескольких барабанов или слежении за несколькими молитвенными флагами. Нам, «западникам», чей ум настолько неосознан, что для описания его «бесконтрольной части» науке потребовалось введение термина «подсознание», сложно представить, какой ясностью ума должен обладать монах, чтобы проводить молитвенное созерцание перед несколькими гирляндами трепещущих флагов.

И самой сложной задачей автору представляется медитация перед огромными молитвенными барабанами, которые обращаются медленно, зато содержат в себе огромное количество написанных на бумаге мантр.

И теперь, в свете данной информации, мы по-новому можем взглянуть на тексты молитв или Святых Писаний, которые наносятся на церковные колокола во всех религиях по всему миру.

 

О несомненно практическом применении молитвенных барабанов в Тантре:

 «Полистав древние тибетские тексты, мы узнаем, что молитвенный барабан на протяжении неисчислимых тысячелетий хранился у царя змееподобных существ, нагов. Он был принесен ему в дар Буддой Дипанкарой, достигшим Просветления задолго до известного нам исторического Будды Шакьямуни. Наги берегли подаренный им молитвенный барабан и, вращая его с молитвами и верой в сердце, достигали вершин духа.

В первом столетии до нашей эры в южной Индии появился на свет мальчик, которому суждено будет стать одним из величайших буддийских ученых и мыслителей. Он примет монашеские обеты, закончит университет Наланда и затем, предприняв множество путешествий в подземный мир нагов, получит имя Нагарджуна. Наги поделятся с ним своей безграничной мудростью, и он изложит то, что узнал от них, в многочисленных философских трактатах, которые по сей день изучаются в тибетских монастырях.

Однажды наставнику Нагарджуне явился Ченрезиг, Будда Сострадания. Он приказал ему немедленно отправиться в царство нагов и испросить у подземного царя тот молитвенный барабан, который Будда Дипанкара отдал ему много тысячелетий назад. “Во дворце в царстве нагов живет царь-бодхисаттва, — сказал он, — у него во владении находится удивительный молитвенный барабан. Услышав о нем, увидев его, коснувшись его или подумав о нем, живые существа мгновенно достигают освобождения от страданий трех низших миров”.

“Если ты принесешь его, все существа получат неизмеримую пользу”, — молвил Ченрезиг на прощанье.

Наставник Нагарджуна отправился в царство нагов и, разыскав царя-бодхисаттву, сказал ему: “О царь-бодхисаттва, прошу тебя, выслушай меня. Я пришел сюда, потому что Будда великого сострадания предсказал, что живые существа извлекут неизмеримую пользу, если я испрошу у тебя удивительный молитвенный барабан, который освободит существ от страданий низших миров, если они всего лишь увидят его, услышат о нем, прикоснутся к нему или подумают о нем. Пожалуйста, даруй его мне”.

Царь-бодхисаттва отвечал: “Молитвенный барабан, способный быстро освободить всех существ, странствующих в самсаре, от величайших страданий низших миров, если они всего лишь увидят его, услышат о нем, прикоснутся к нему или подумают о нем, был подарен мне Буддой Дипанкарой. Он принес великое счастье в царство нагов. Благодаря ему, многие из нас начали движение по уровням и путям, ведущим к состоянию Будды. Этот молитвенный барабан содержит мантру ОМ МАНИ ПАДМЕ ХУМ, коренную мантру Будды Сострадания, которая является воплощением всех качеств тела, речи, ума и деяний всех Будд. Я дам тебе этот барабан. Отныне устанавливай его на земле, в воде, огне или на ветру ради распространения святой Дхармы и счастья живых существ”.

Сказав так, царь-бодхисаттва передал наставнику Нагарджуне молитвенный барабан вместе с подробными наставлениями о его использовании. Нагарджуна принес его в Индию и впоследствии передал практики, связанные с молитвенным барабаном, львиноголовой дакине. Она передала их великому махасиддхе Тилопе, а он — своему ученику, великому ученому Наропе. Наропа передал их великому переводчику Марпе, а тот — царю всех йогов достопочтимому Миларепе. Миларепа передал их несравненному Гампопе, который передал их первому Кармапе Дусум Кхьенпе, который распространил их повсеместно.

Так в силу неизмеримой любви Будды Сострадания и великих усилий индийских и тибетских йогов, чьи имена в Тибете известны каждому, молитвенные барабаны, которые много тысячелетий оставались в ведении высших существ, обладающих чудодейственными силами, оказались в мире людей и теперь помогают каждому, кто способен увидеть в них бесценный дар иных миров» [Выдержка из брошюры, подготовленной фондом «Save Tibet» на основе книги «The wheel of great compassion, the practice of the prayer wheel in Tibetan Buddhism», compiled by Lorne Ladner].

Как видно из текста, линия преемственности знания о том, как верно использовать молитвенный барабан, выглядит так: Нагарджуна — Львиноголовая Дакини (Сенгедонгма — имеющая своим высшим Эго Праджняпарамиту, Запредельную Мудрость, и, как следствие, держатель магических [оккультных] знаний Мироздания) — Тилопа (один из восьмидесяти четырех буддийских махасидх, основатель линии Кагью, тантрик) — Наропа (его ученик, аналитически сведший учение Тилопы в трактат, известный нам как «Шесть Йог Наропы») — Марпа (главный преемник Наропы) — Миларепа — Гампопа (ученик Миларепы) — Первый Кармапа. Естественно, утверждать, что хотя бы один представитель этой линии мог склоняться к формальным ритуалам или к популяризации через профанацию, будет попиранием исторических фактов: каждый из них был йогином и глубочайшим тантрическим практиком.

 

Об устройстве больших молитвенных барабанов.

Вот что написано в этой же брошюре о большом молитвенном барабане, который был открыт в столице Тувы, г. Кызыл, в 2006 году: «Медный корпус молитвенного барабана с мантрами “ОМ МАНИ ПАДМЕ ХУМ” на санскрите и тибетском языках был изготовлен в Индии по специальному заказу тибетских лам Гьюдмеда. Основу священного наполнения молитвенного барабана составляет мантра Будды Сострадания “ОМ МАНИ ПАДМЕ ХУМ”. В молитвенный барабан заложено свыше ста миллионов этих самых известных в мире и действенных буддийских мантр. (Точная цифра 102.362.400 мантр).

Помимо шестислоговой мантры Будды Сострадания, в барабан помещено свыше четырех миллионов мантр ламы Цонкапы, основателя тибетской школы гелуг, которая прежде была широко распространена в Туве. (Точная цифра 4.608.000 мантр). Мантры ламы Цонкапы заложены в барабан с пожеланием скорейшего возрождения учений этой школы тибетского буддизма в Туве.

В барабан также помещено свыше восьми миллионов мантр Его Святейшества Далай-ламы, воплощения Будды Сострадания и драгоценного учителя тибетских и российских буддистов, в знак пожелания ему долгой жизни и осуществления всех намеченных им планов. (Точная цифра 8.294.400 мантр).

Таким образом, в молитвенный барабан в общей сложности заложено свыше 115 миллионов мантр. (Точная цифра 115.264.800 мантр)».

Подробности см.

http://www.savetibet.ru/print-1163116200.phtml

http://www.savetibet.ru

 

О ритуале воскурения. 

Сжигаются (точнее сказать, разлагаются на дым и угли) преимущественно ветви можжевельника, который в обилие растет на горных плато. Так выглядит курильница:

http://fotki.yandex.ru/users/iog2/view/3258/

http://fotki.yandex.ru/users/iog2/view/1251/

В религиях дым издревле ассоциируется с более тонким состоянием земной материи, которая была «разложена» с помощью стихии огня на две составляющие: тонкое тело (дым) и земной прах (пепел).

Даже в ритуалах христианской церкви, отдалившейся от понимания изначального символизма более, нежели буддизм, дым ладана, окружающий священника и присутствующих, олицетворяет сошествие на них Святого Духа.

В буддизме же дым, высвобождающийся из благовонной палочки, олицетворяет истинное «Я» человека, которое высвобождается практикой Дхармы из темницы догм, стереотипов и иных помрачений. Дым высвобождается из палочки тлеющим в ней огнем и затем сливается с воздухом, а через него — с другими живыми существами: вдыхается людьми и животными, осаждается на листьях растений, смывается дождем на землю, впитывается в корни цветов. Точно так же истинное «Я» человека с помощью практики Дхармы высвобождается из оков восприятия себя как некоего конгломерата, состоящего из тела, чувств, восприятия, мышления и сознания. Данное восприятие приводит человека к нескончаемым страданиям от потакания трем основным группам желаний: непрерывно владеть приятным, никогда не сталкиваться с неприятным и оставаться в постоянном неведении относительно неинтересного. Высвободившись из «темницы, построенной тюремщиком (Заблуждением)», истинное «Я» человека объединяется с Алайей, Единым Сознанием всего мира, и становится причастным каждому живому существу*.

Такое же пояснение относительно сброса земных заблуждений можно найти в серии книг Агни Йоги: «Парацельс любил говорить: “per aspera, ad astra” <...> Как перегар в трубу, познавший дух мчится в явленное пространство. Какой размер имеют для него земные одежды?» [16, «Община», 35, выделено Ким К.].

По вопросу сортов ароматического дерева, которое используется для воскурений, необходимо отметить, что выбор совершался в древние времена жрецами, которые знали оккультные свойства растений много лучше, нежели нам они будут известны через сотни лет.

«Смесь перуанского бальзама с миррой и еще некоторыми ингредиентами, и в особенности деготь из можжевельника делали чудеса при лечении гангренозных больных и воспалений и заболеваний легких» [28, т. 4, письмо от 12.02.1947].

——————————————

* В комментарии к тексту «Созерцание Боддхичитты» индийского пандита Манчжушримитры, написанном буддологом и тибетологом В.М. Монтлевичем, Алайя определена как «...источник всех объектов как сансары, так и нирваны». Впрочем, другой буддолог, А.Терентьев, не соглашается с трактовкой «предельного единства» [то есть все еще постижимого умом] как Алайя-Виджняны и видит в нем ньюгсем, тантрический «ум ясного света».

[xxv] См. [5, т. II, гл. XII]. Возможно, имеет смысл полностью прочесть эту главу и разрешить вопрос соотношения низших понятий «шаманизм» и «медиумизм» с высоким понятием магии как науки о сокрытых законах мироустройства.

Конечно, в вышеуказанной главе Е.П.Б. утверждает, что действие эпизода происходило в Монголии, однако в одном из своих писем сестре Вере Е.П.Б. призналась, что никогда не бывала в Монголии: «...Когда я пытаюсь убе­дить людей в том, что я никогда не была в Монго­лии, что я не знаю ни санскрита, ни древнееврейско­го, ни древних европейских языков, мне не верят...» [7, с. 558]. То есть вновь, как и в случае с Рамсгитом, прослеживается почерк «Е.П.Б.-конспиратора», и, наверняка, писать так у нее были все причины.

[xxvi] Начавшаяся в 1949 году оккупация Тибета Китаем привела к немыслимым последствиям: из 6000 монастырей уцелело лишь 8 (в тибетской культуре монастырь является не столько местом религиозного поклонения, сколько научным учреждением с огромной научной библиотекой, посвященной исследованиям человеческого сознания). Из 600 000 монахов более 100 000 были замучены до смерти. Поднявшееся в 1959 году народное восстание было жестоко подавлено, более 80 000 тибетцев были расстреляны. Всего за время китайской оккупации были преданы смерти более 1 000 000 тибетцев. Драгоценные металлы, использовавшиеся в монастырях для перераспределения высокогорных токов, были переплавлены китайскими литейными цехами, проданы и легли в фундаменты чудовищных монстров китайской экономики [см. статью Ким К. «Потребительский вопрос» http://grani.agni-age.net/articles9/3820.htm]. «Одна только литейная Си-ю Цзин-шу Те (литейная драгоценных металлов), расположенная в пяти кило­метрах к востоку от Пекина, закупила около 600 тонн тибетского металла».

http://portal-credo.ru/site/?act=lib&id=217

То, что драгоценные камни и металлы могли использоваться в Тибете по их истинному предназначению (речь идет о физической способности — в отличие от прочих мест Земли, где условия Кали-Юги не позволяют этого), подтверждают слова К.Х.: «Веками в Тибете мы имели высоконравственный чистосердечный простодушный народ, лишенный благословения цивилизации и поэтому незапятнанный ее пороками. Веками Тибет был последним уголком на планете, не испорченным до той степени, чтобы препятствовать смешиванию двух атмосфер — физической и духовной» [10, письмо 7в, К.Х. — Синнетту, выделено Ким К.].

Однако Китай пошел дальше подобных мер... Ведь убитые тибетцы перерождаются вновь, и единственный способ лишить этот народ истинной жизни — уничтожить все, что может вновь вернуть его на путь самопознания в будущем. Руководство Китая не ограничилось разрушением монастырей. Наблюдая свое шестидесятилетнее присутствие в Тибете, оно с изумлением признало, что даже все сделанное не смогло уничтожить культуру тибетцев и их верность высшим буддийским принципам. И, выявив, на чем зиждется стержень истинной веры тибетцев, оно предприняло еще более радикальные меры.

В тибетской буддийской традиции существует так называемый «институт перерожденцев» — например, Далай-Лама находит новое воплощение Таши-Ламы, и наоборот (чтобы разобраться с этим сложнейшим вопросом, следует внимательно изучить «Тайну Будды», написанную Е.П.Б., и комментарии Е.И. Рерих, касающиеся этой статьи). Через несколько дней, после того как XIV Далай-Лама Тензин Гьяцо опознал в одном из тибетских мальчиков новое воплощение Таши-Ламы, ребенок и вся его семья странным образом исчезли. На неоднократные запросы международной общественности Китай отвечает молчанием, собственноручно рукоположив на Таши-Ламу «нового кандидата». Также с 1 сентября 2007 года в действие вступило постановление государственного управления по религиозным вопросам, которое гласит: «...реинкарнация является исключительно внутрикитайским делом, на нее запрещается влиять всем лицам, находящимся за пределами КНР...», «так называемые перерождения живого Будды, не санкционированные властями, незаконны и недействительны».

http://www.newsru.com/world/06aug2007/dalai_lama.html

http://www.expert.ru/articles/2007/11/26/lama/

Более подробно о деятельности Китая в Тибете: http://savetibet.ru/

[xxvii] По вопросу времени начала оккультных манифестаций около Е.П.Б. существует много свидетельств, которые будет полезно разбить по принадлежности к различным временным периодам. Некоторые указывают, что проявления определенных сил имели место уже в детстве. Сестра Е.П.Б. Вера описывает такие случаи, как:

— лунохождение, в подобном состоянии ее нашли однажды в одном из подземных коридоров дома в Саратове — Елена разговаривала с никому, кроме нее, не видимым существом;

— осознанное общение с невидимым «горбуном» (возможно, гномом-элементалом);

— проникновение в комнаты через запертые двери (часто ее находили в запертой комнате в крепко спящем состоянии);

— осязание жизни, которая существует во всем окружающем: камнях, пнях, растениях [2, гл. 3].

Е.П.Б. сама приводит дополнение к «детским оккультным манифестациям», описывая случай общения с «духом умершей» Теклы Лебендорф, которое продолжалось на протяжении «примерно шести лет». В ходе этого «общения» маленькой Еленой было исписано множество тетрадей, из которых можно было бы составить «десяток томов». Случай будет описан в главе, относящейся к спиритическому обществу в Египте.

Однако при рассмотрении всех свидетельств, касающихся оккультных манифестаций, имевших место в детские годы Е.П.Б., мы видим их более психологический, нежели физический аспект (исключение — прохождение через запертые двери). Именно физический аспект (извлечение звуков, перемещение предметов...) оккультные проявления обрели по возвращении Е.П.Б. из Тибета. Вера Желиховская говорит об этом так: «Я устроила её в своей комнате, и, начиная с этого вечера, я убеждалась в том, что моя сестрица приобрела какие-то необыкновенные способности. Постоянно, и во сне и наяву, вокруг нее происходили какие-то невидимые движения, слышались какие-то звуки, легкие постукивания. Они шли со всех сторон — от мебели, оконных рам, потолка, пола, стен...» [приведено в 2, гл. 16, выделено Ким К.]

С другой стороны, свидетельства самой Е.П.Б. относительно физических манифестаций довольно противоречивы. В письме к Ф. Гартману она рассказывала, что могла осуществлять физические манифестации с четырехлетнего возраста, «...даже до того, как узнала об Учителях» [1, ч. IV, гл. 2]. Однако, как следует из вышеприведенного свидетельства Веры Желиховской, феномены, которые Е.П.Б. начала производить по возвращении из Индии и Тибета, не производились ранее в присутствии членов ее семьи. По поводу источника данных способностей Е.П.Б поясняла Вере, что «...силу эту она получила от индийских Радж-Йогов» [2, гл. 20]. Другой вариант перевода: «...сила — та, которой пользуются индийские мудрецы, Радж-Йоги» [1, ч. III, гл. 2]. А в комментариях, которые Е.П.Б. написала к статье «Фиаско в Филадельфии или кто есть кто», она предоставляет третье свидетельство, согласующееся с пояснениями Вере Желиховской, но противоречащее пояснениям, данным Ф. Гартману: «При помощи М:. и его силы я вызвала Джона Кинга и Кэти Кинг из астрального мира, произвела материализацию и, тем самым, дала возможность широкому кругу спиритуалистов поверить в то, что это было сделано при помощи медиумизма м-с Холмс» [2, гл. 30. М.К. Нэфф цитирует Е.П.Б. Выделено Ким К.].

[xxviii] Существует несколько мнений, касающихся вопроса о том, как именно Е.П.Б. производились ее первые феномены. Большинство исследователей полагает, что Е.П.Б. изначально была медиумом и на протяжении всей жизни трансмутировала низшую форму психических проявлений (медиумизм) в их высшую форму (йогизм). В частности, Е.И. Рерих писала об этом: «Пример такого трансмутированного медиумизма являла Е.П. Блаватская» [28, т. 1, письмо от 22.02.1932]. Е.П.Б. также иногда говорит о себе как о «бывшем медиуме», наиболее четко — в письме доктору Хюббе-Шляйдену: «Я была сильным, очень сильным медиумом, пока Учитель полностью не избавил меня от этих опасных, губительных для души способностей» [7, с. 422]. Однако некоторые другие ее высказывания проливают свет на то, что именно называла она медиумизмом: «Кроме того, я и вправду вовсе не медиум и никогда им не была, по крайней мере, в вашем, общечеловеческом, понимании» [7, с. 38, письмо генералу Лилпитту, выделено Ким К.]. «Он (К.Х., прим. Ким К.) торопился и написал через меня сотни писем, прежде чем я отправилась в Америку и повстречала там Олькотта, однако мой Учитель возражал, утверждая, что это — медиумизм» [7, с. 423, письмо Хюббе-Шляйдену].

Автор считает, что приведенные строки явно свидетельствуют о том, что понятие «медиумизм» является крайне широким и имеет свою собственную градацию (так же как и слышимый звук лежит в диапазоне от 16 Гц до 20 кГц). По мнению автора, однозначной ошибкой будет причислять Е.П.Б. к медиумам-некромантам (сферой контактов которых является царство элементариев, разлагающихся человеческих останков), потому что именно такое определение медиума было в те времена общепринятым. И, несмотря на то, что Е.П.Б. сама говорила, что некогда имела контакты с «привидениями» («... если уж на то пошло, то мои былые “привидения” больше не смеют ко мне приближаться» [7, с. 590, письмо Вере]), автор полагает, что речь шла исключительно об элементалах — формах энергии, обладающих некоторым подобием сознания и являющихся основой всех материальных форм. В качестве примера можно вспомнить «горбуна», с которым маленькая Елена беседовала в детстве. И если принять данное предположение, то вопрос ее «медиумизма» становится ясен. Если же его отвергнуть, необходимо искать другое, более исчерпывающее пояснение. Например, что феномены того периода являлись испытанием «провода» Махатмы — Блаватская и каждый феномен вызывался «издалека». Однако для разработки данной версии автор не обладает ни достаточным объемом первичной информации, ни достаточными знаниями оккультных свойств указанных манифестаций.

[xxix] Е.П.Б. так описывает внешние признаки этой болезни:

«У меня была просто легкая лихорадка, которая поглощала меня медленно, но день ото дня все неизбежнее, сопровождаясь полной потерей аппетита и чувства голода, так что могли проходить дни и даже недели, когда из пищи я принимала лишь немного воды. Не удивительно, что за четыре месяца я превратилась в живой скелет...» [29, chapter 6], [2, М.К. Нэфф цитирует воспоминания Е.П.Б., гл. 18].

Е.П.Б. указывала, что в то время она «жила двойной жизнью» и, будучи оставлена в одиночестве, переносилась в «другую страну», в которой становилась «совсем другой индивидуальностью».

Многие исследователи пытались отождествить эти ее слова со словами о «двух сущностях», которые обитают в каждом человеке (преходящей личности и Высшем «Я»). Автор не разделяет этой гипотезы, ввиду существования фактов, которые прямо противоречат ей.

В английском варианте «Случаев» можно прочесть, как Е.П.Б. описывала свое погружение в состояние мистического полусна: «As soon as I was left alone, however, I relapsed into my usual, half-dreamy condition, and became somebody else...», то есть: «Как только меня оставляли в покое, я втягивалась в мое обычное полусонное состояние и становилась кем-то другим». Для определения слова «кем-то» использовано английское слово «somebody», которое, в отличие от «someone», имеет четко выраженный характер телесности, воплощенности. Когда в полусонном состоянии, будучи другим человеком (применено слово personage — то есть «персона», «индивидуум»), Е.П.Б. слышала, как ее звали по имени в реальной жизни, то мгновенно возвращалась в свое тело и вполне разумно отвечала на вопросы и вообще вела беседу. Однако как только ее оставляли в покое, она возвращалась в «далекую страну» и фраза, на которой ее (там) прервали, продолжалась даже с полуслова.

С кем говорила она, будучи «другой сущностью» (other self)? Если принять предположение сторонников теории, что во время болезни Е.П.Б. возносилась к своему Высшему «Я», то необходимо принять также утверждение, что ни с кем, кроме нее самой, Высшее «Я» не могло вести вербальное общение. Так, проявляться в мире форм Высшее «Я» может только через личность человека; проявляясь же в мире абстракций, оно не нуждается в словах. И даже если предположить возможность вербального общения Высшего «Я» с кем-то, кроме озаряемой Им личности, такое общение НЕ могло замирать на то время, пока Е.П.Б. пребывала в физическом мире, чтобы продолжаться по ее возвращении с «полуфразы и даже полуслова».

Необходимо привести также свидетельство Е.П.Б., что, будучи в «другой сущности», она не имела ни малейшего представления, кто такая была Е.П. Блаватская (When somebody else, i.e. the personage I had become, I know I had no idea of who was H. P. Blavatsky!). Вряд ли можно предположить, что некая мать, чей ребенок зреет в ее чреве и соединен с нею пуповиной Антахкараны, может не иметь ни малейшего представления о его существовании!

...Возможно, в этот период жизни, ввиду обострившегося в ходе болезни ясновидения, Е.П.Б. имела переживания некоторых прошлых воплощений — своих или чужих. В данном случае личность, в которую она «переносилась», совершенно естественным образом не могла иметь представление о том, кто была Е.П.Б., а разговор, который эта личность вела, легко мог замирать на полуфразе и полуслове: Е.П.Б. «считывала» прошлое в слепках Акаши, а не созерцала настоящее в его ни на секунду не замирающих переменах. Возможно, данное погружение в «иные персоналии» в совокупности с осознанием хрупкости и непостоянства тела (и части сознания, обусловленной его существованием) было инструментом того «разрушения иллюзии личности», о котором речь пойдет ниже.

[xxx] Именно во время данного путешествия по Тибету Е.П.Б. глубочайшим образом изучала доктрины Будды — от аналитических практик «Доктрины Ока» до сакральных абстракций «Доктрины Сердца». Она практиковала медитацию в некоей географической области «Рунджун», которая являет собой «...главное место паломничества для лам и излюбленное прибежище Махатм» [1, ч. III, гл. 6]. На протяжении нескольких лет обучалась в монастыре Ташилунпо близ Шигадзе [там же] и хорошо знала предыдущего Панчен-Ламу (Таши-Ламу). В некоторых статьях Е.П.Б. дает исчерпывающие ответы на сложнейшие вопросы, касающиеся Тибета и тибетского буддизма, что еще раз подтверждает глубину обучения, которое она прошла в этой стране*.

К этому же периоду относится обучение Е.П.Б. в Ашраме Кут Хуми в Малом Тибете. Подробнее см. [1, ч. III, гл. 8].

——————————————

* Статьи Е.П.Б. по теме (из прочитанных мной): «Сноски к статье “Поездка по Ближнему Тибету”», «Ламы и друзы», «Буддизм, Христианство и фаллицизм», «Буддийская мораль», «По поводу некоторых эзотерических догматов арийских архатов», «Реинкарнация в Тибете».

[xxxi] Одно из имен Будды. В учении, которое Его Святейшество Далай-Лама XIV давал в Сарнатхе в 2009 году, было пояснено, что слово «Санге» образовано из двух составляющих: «Сан» и «Ге». Первая часть переводится как «полное очищение», вторая — как «достижение». Однако, если слово «Санге» отсутствовало в «бонский» период и было образовано с приходом в Тибет Учения Татхагат, вполне резонно предположить умышленное образование этого слова в сходной манере с санскритским термином «Сангха», Община. В таком случае «Санге» (то есть проявление части аспектов Будды) указывает на связь полной духовной Реализации со всепроникающей ипостасью Единой Мудрости (Боддхи — Единого истинного Будды, отражением которого являются все Будды земные [5, гл. V, пояснения, данные по поводу Фо-Фахо-Ферхо]). В таком аспекте можно говорить о Владыке Санге как об Объединяющем принципе, который пронизывает все Сущее и противопоставляет иллюзорной разобщенности пяти скандх Истину о том, чем они являются на самом деле. Фактически, Просветленные осознают Единство той Санги (Алайи), которая одухотворяет все манифестации Пракрити, призванные к бытию Сверканием Фохата. Стоя посреди многочисленной толпы, или в безлюдном лесу, или же посреди знойной пустыни, Архат видит волны одной и той же Материи (лишь более или менее шумные, пенные или отличные по размеру); и одной из этих волн, вне всякого сомнения, он видит самого себя. Разница между обломком скалы и человеческим существом для Архата заключается лишь в силе импульса, который уже был выявлен Циклом Бытия изнутри Единства (если так можно сказать), — равно как близость побережья проявляет из океана высоту, шум и пену волны.

По мнению автора, в титулах Далай-Ламы вышеуказанная всепронизывающая ипостась Будды отражена как «Кундун», то есть «Присутствие».

[xxxii] Речь идет о том, как дух некоей Теклы Лебендорф приходил к маленькой Е.П.Б. и диктовал ей историю своей жизни. Сеансы происходили в присутствии «отца, тети и многих наших друзей, жителей Тифлиса и Саратова» [2, гл. 2], и даже священник семьи не упускал возможности посещать «сеансы», «...окропив, однако, себя предварительно святой водой».

Когда один из дядей Е.П.Б. поехал в родной город Теклы (Ревель) и навел справки, оказалось, что многочисленные записи Е.П.Б. («все это составило бы с десяток томов») были совершенно правдивы. Текла Лебендорф действительно жила в Ревеле. «Из-за распутной жизни своего сына она разорилась, уехала к своим родственникам в Норвегию и там скончалась. Мой дядя узнал также, что сын ее покончил жизнь самоубийством в каком-то небольшом поселке на побережье Норвегии (все точно, как у духа)». Прошение, которое Текла писала царю по неизвестному поводу, и ответ царя дядя Е.П.Б. отыскал в Петербурге — все слово в слово совпало с тем, что записала маленькая Елена.

Однако всю мистику некромантических настроений развеял визит некоего Д., который давно не навещал Фадеевых. Оказалось, что Текла Лебендорф приходилась Д. никем иным, как теткой. Что еще больше поразило Е.П.Б. — она была жива, жила в Норвегии, а сын ее только пытался совершить самоубийство, но его спасли и залечили рану. И тогда Е.П.Б. вспомнила, что в детстве, еще до того, как «дух» Теклы стал приходить к ней, она посещала ее племянника Д. и игралась с личными вещами его тетки, в том числе, рассматривала фотографию.

Должно быть, Текла Лебендорф чем-то заинтересовала маленькую Е.П.Б., и она, сознательно или подсознательно, исследовала не только физические вещи, но и тонкие энергии, осажденные на них. Все это ткало нить связи между Теклой и Е.П.Б., и когда несколько лет спустя некая аналогия дала импульс воспоминаниям, усилие воли (желание вспомнить) выбросило восприятие Е.П.Б. за пределы физической памяти — в размытые картины, мельком увиденные ею в остатках энергий Теклы. Напрягая волю, Е.П.Б. вышла за пределы этих тонких отложений, однако, обладая лишь навыками восьмилетней девочки, она, скорее всего, принялась читать из мощной ментальной атмосферы Ревеля, а не из слабого аурического яйца самой Теклы. И так как жители Ревеля были уверены, что Текла умерла, а сын ее застрелился, Е.П.Б. восприняла именно эту информацию (в форме «откровения» от духа).

[xxxiii] Вопрос курения старательно не рассматривается биографами Е.П.Б., поэтому довольно сложно определиться со временем, когда она начала курить. Сама Е.П.Б. утверждала, что курение в России ее времен было совершенно нормально для женщин практически всех сословий. «Вынуждена признаться, что я, как и все женщины в России, курю прямо в своей гостиной, как принято в гостиных любой уважающей себя дамы, от великосветской княжны, до жены простого служащего» [2, в гл. 36 цитирует письмо Е.П.Б.].

В одном из свидетельств Веры о феноменах Е.П.Б. содержится упоминание о курении сестры как о чем-то совершенно обычном (правда, по незнанию, она называла сестру «медиумом»): «Чего не делалось тогда?.. Все явления, наблюдаемые нами в разное время, — имели место в эту памятную ночь. То раздавалась гамма на закрытом рояле в зале, где все мы сидели за ужином. То по первому взгляду медиума к ней неслась по воздуху через всю комнату её папиросница, носовой платок, спичечница» [1, ч. III, гл. 3].

Из этого свидетельства видно, что в 1859 году Е.П.Б. уже курила, однако также нельзя не заметить, что папиросницу и спичечницу она не держала при себе — значит, ее курение не было настолько серьезным, как в более поздние годы. Я предполагаю, что именно после возвращения из Тибета, после того как грязь мира совсем по-новому обожгла ее утонченное годами высоких практик сознание, усилилось и курение.

Доказательство того, что курение у российских женщин в то время действительно было в порядке вещей, можно найти в одном из писем Е.П.Б. Н. Фадеевой: «Комната, которую вижу, для меня но­вая, а вот стол посреди нее — мой старый знакомый. А за столом сидите вы, друг мой милый, и потяги­ваете сигаретку, глубоко задумавшись» [7, Раздел писем из Индии, датированных 1879-1880, с. 614].

                Оглавление романа         1     2     3     4     5         Предыдущие мозаики         Следующие мозаики