Е.П.Б. Краткое жизнеописание Елены Петровны Блаватской (1831-1891)

                Оглавление романа         1     2     3     4     5         Предыдущие мозаики         Следующие мозаики

Мозаики. Американские
Осколок I. 1873 год, июль. Мастерская в Нью-Йорке
Осколок II. 1874 год, июль. Олькотт. Адвокатская контора в Нью-Йорке
Осколок III. 1874 год, конец сентября. Квартира Е.П.Б. в Нью-Йорке
Осколок IV. 1874 год, 14 октября. Ферма Эдди
Осколок V. 1874 год, 14 октября. Ферма Эдди, ранний вечер
Осколок VI. 1874 год, 14 октября. Ферма Эдди, вечер
Осколок VII. 1874 год, 15 октября. Ферма Эдди, утро
Осколок VIII. 1874 год, 28 октября. Ферма Эдди
Осколок IX. 1874 год, зима. Дом Е.П.Б. на Ирвинг-Плейс (Олькотт I)
Осколок X. 1874 год, зима. Одна из частных скотобоен вблизи Нью-Йорка (Олькотт II)
Осколок XI. 1874 год, зима. Дом Е.П.Б. на Ирвинг-Плейс (Олькотт III)
Осколок XII. 1875 год, 12 июня. Западная Филадельфия, Сэмсон-Стрит, 3420
Осколок XIII. 1875 год, июль. Нью-Йорк, Ирвинг-Плейс, 46, I
Осколок XIV. 1875 год, июль. Нью-Йорк, Ирвинг-Плейс, 46, II
Осколок XV. 1875 год, 7 сентября. Нью-Йорк, Ирвинг-Плейс, 46 — монастырь Галаринг-Шо
Осколок XVI. 1875 год, 9 сентября. Нью-Йорк, Ирвинг-Плейс, 46 — Вселенная
Осколок XVII. 1875 год, октябрь. Нью-Йорк, Ирвинг-Плейс, 46 — тонущий остров Посейдонис в Атлантическом Океане у северо-западного побережья Африки, около 10 000 лет до нашей эры
Осколок XVIII. Разоблаченная Изида, I. 1875 год, Нью-Йорк, октябрь, Ирвинг-Плейс
Осколок XIX. Разоблаченная Изида, II. 1875 год, Нью-Йорк, декабрь, 34-я Вест-Стрит, 433, квартира Е.П.Б., 2 часа 20 минут после полуночи
Осколок XX. Разоблаченная Изида, III. 1876 год, Нью-Йорк, январь, 34-я Вест-Стрит, 433, лестничная клетка перед квартирой Е.П.Б., 2 часа 20 минут после полудня
Осколок XXI. Разоблаченная Изида, IV. 1876 год, Нью-Йорк, февраль, 34-я Вест-Стрит, 433, квартира Е.П.Б., 5 часов 40 минут после полудня
Осколок XXII. Разоблаченная Изида, V. 1876 год, Нью-Йорк, март, 34-я Вест-Стрит, 433, квартира Е.П.Б., 5 часов вечера
Осколок XXIII. Разоблаченная Изида, VI. 1876 год, Нью-Йорк, май, 47-я Вест-Стрит, 302, «Ламасери», 2 часа 30 минут после полуночи
Осколок XXIV. Разоблаченная Изида, VII (Олькотт IV). 1876 год, Нью-Йорк, (месяц точно не известен), 47-я Вест-Стрит, 302, «Ламасери», 3 часа 40 минут после полуночи
Осколок XXV. Разоблаченная Изида, VIII. 1876 год, Нью-Йорк, июнь, 47-я Вест-Стрит, 302, «Ламасери», 1 час 15 минут после полуночи
Осколок XXVI. Разоблаченная Изида, IX. 1876 год, Нью-Йорк, июль, 47-я Вест-Стрит, 302, «Ламасери», 11 часов 40 минут вечера
Осколок XXVII. Разоблаченная Изида, X (Олькотт V). 1876 год, Нью-Йорк, август, 47-я Вест-Стрит, 302, «Ламасери», 2 часа 30 минут после полуночи
Осколок XXVIII. Разоблаченная Изида, XI. Уайлдер. 1876 год, Нью-Йорк, осень
Осколок XXIX. 1877 год, конец августа, Нью-Йорк, 47-я Вест-Стрит, 302, «Ламасери», 1 час 40 минут после обеда
Осколок XXX. 1877 год, сентябрь, Нью-Йорк, 47-я Вест-Стрит, 302, «Ламасери»
Осколок XXXI. 1878 год, март, Нью-Йорк, 47-я Вест-Стрит, 302, «Ламасери», 3 часа 40 минут после полуночи
Осколок XXXII. 1878 год, апрель, Нью-Йорк, 47-я Вест-Стрит, 302, «Ламасери», 8 часов вечера (Олькотт VI)
Осколок XXXIII. 1878 год, 15 декабря, Нью-Йорк, 47-я Вест-Стрит, 302, «Ламасери», 9 часов вечера

Мозаики. Американские

 

Какой глубокой уверенностью в рациональном устройстве мира и какой жаждой познания даже мельчайших отблесков рациональности, проявляющейся в этом мире, должны были обладать Кеплер и Ньютон, если она позволила им затратить многие годы упорного труда на распутывание основных принципов небесной механики! <...> Только тот, кто сам посвятил свою жизнь аналогичным целям, сумеет понять, что вдохновляет таких людей и дает им силы сохранять верность поставленной перед собой цели, несмотря на бесчисленные неудачи. Люди такого склада черпают силу в космическом религиозном чувстве. Один из наших современников сказал, и не без основания, что в наш материалистический век серьезными учеными могут быть только глубоко религиозные люди.

Альберт Эйнштейн[1]

Осколок I. 1873 год, июль. Мастерская в Нью-Йорке

 

Лоскутки бумаги... фиолетовые, синие, цвета индиго. Из них получатся прекрасные незабудки.

А из этих — темно-оранжевых, желтых и бирюзовых — вырастут крохотные подсолнухи.

Небесный оттенок папиросной бумаги придаст нежность лепесткам колокольчиков.

А плотные бархатистые листы обратятся чарующими бутонами роз.

Елена с улыбкой наблюдала, как обрывки бумаги и лоскутки ткани проходят в ее руках через многочисленные преображения, в конце концов становясь крохотными цветами.

 

...Отбывая в Америку, Елена Петровна написала отцу письмо с просьбой выслать денег на имя русского консула в Нью-Йорке. Однако на оформление передачи денег потребовалось время, а дать взаймы консул отказался.

Е.П.Б. поселилась в беднейшем районе и устроилась на работу в мастерской по изготовлению искусственных цветов. Владелец мастерской — добросердечный еврей — проникся ее положением настолько, что относился почти как к дочери[2]. Увидев однажды беглый карандашный набросок Е.П.Б., он предложил ей принимать участие в изготовлении изысканных цветов для самых важных заказов. Елена Петровна была рада испытать свои способности и с озорством приступила к работе, не повторяясь даже в мелочах.

Она работала дни напролет, не испытывая усталости: процесс сотворения цветов то и дело сплавлял настоящее со светлыми отголосками прошлого. В такие моменты она смотрела сквозь окно и видела, как призрачное отражение комнаты растворяется, уступая место контурам далекой пещеры... Внутри призрачных бликов возникали тонкие руки старой бхикшуни, которая плавно зачерпывала из пространства, воссоздавая сияющие отображения недавно сорванных растений. Мерцали чашечки цветов горных, рядом с ними пламенели розы... бирюзовыми ручейками крались между ними стебли лилий. Сорванные в этом мире, цветы все еще были живы в мире другом.

...Осуществляющие паломничество из Лхасы в Канди, бхикшуни отправлялись в путь только ночью, опасаясь встречи с мусульманами и другими чересчур уж активными отрицателями буддийской философии. Когда Елена спросила о ночных хищниках, бхикшуни лишь звонко рассмеялась в ответ. Минутой позже она пробормотала слова благословения и нежно коснулась рукой чего-то у своей ступни. Приглядевшись, Елена с изумлением увидела между камнями кобру, уткнувшуюся головой в ногу монашки.

— Что она сделает мне, коли нет различия между ею и мной? — монашка посмотрела на Елену, как некогда смотрелась в покойную озерную воду. — Видела ли ты кобру, которая жалит свой хвост, или тигра, который терзает свое тело? Нет неведения и нет прекращения неведения, нет деятельности, сознания, имени-формы, шестидверной основы восприятия; нет контакта, нет ощущений от контакта, нет желания, нет страстной привязанности, нет становления, нет рождения, нет старения и смерти. Нет страдания, причины страдания, прекращения страдания и пути, ведущего к прекращению страдания. Нет мудрости, нет обретения, и нет ничего обретаемого[3]. А что же есть, если ничего не осталось?

С этими словами монашка улыбнулась и прикрыла глаза.

 

...Из отражений в стекле медленно проступала комната, проступали лоскутки бумаги на столе, проступали спешащие за окном люди. Нью-Йорк жил своей жизнью, и Е.П.Б. улыбалась этой жизни за стеклом, зная, что не причастна к ней ровно настолько, насколько она причастна к жизни иной.

Осколок II. 1874 год, июль. Олькотт. Адвокатская контора в Нью-Йорке

 

Солнечное пятно медленно ползло вдоль крышки стола.

«Тук... Тук... Тук... Тук...» — мерно постукивала о столешницу перьевая ручка из слоновой кости. Рука, державшая ручку, была белая и холеная. Мужчина, сидевший за столом, обладал тем типом волевого лица, которое никогда не спутаешь с другим даже в толпе. Таким людям не приходится работать на скромных должностях, а их подчиненным многие сочувствуют. Его взгляд оставался пронзительным даже в те минуты, когда сознание пребывало в глубоком раздумье; брови периодически сходились на переносице, а губы сжимались в тонкую, похожую на порез от скальпеля полоску.

«Тук... тук... тук...» — мерно постукивала ручка.

Пятно света проползло уже через половину столешницы, когда мужчина решительно поднялся на ноги.

 

Нью-йоркская улица была шумна. Продавцы газет расхваливали новости подобно продавцам пахлавы. Обдавая любителей сенсаций пылью, мимо катил экипаж[4].

— Сколько за газету? — мужчина тростью остановил пробегающего мимо мальчугана.

— Пятьдесят центов, сэр.

— Почему так дорого? — холодный взгляд изучал газетчика, словно обвиняя во взяточничестве.

— Новости горячие, сэр, — мальчишка протянул ему газету, взял деньги и побежал дальше, выкрикивая что было мочи: — Призраки господствуют на ферме Эдди!!! Скрип двери в загробный мир!!! Индейцам не спится на «том свете»!!!

— Генри Олькотт... — иронически рассмеялся невдалеке пожилой респектабельный джентльмен: — Что за чушь вы покупаете?

— Сэр... — рукопожатие было сковано улыбкой, словно раб — цепью.

— Я-то думал вы отошли от этой спиритуалистической белиберды...

— Уже несколько лет, сэр. Однако сегодня мне вдруг подумалось, что неплохо бы ознакомиться с новостями движения.

Движения... — саркастически повторил джентльмен и протянул руку к газете Олькотта. — Позволите? Конечно, массовое умопомешательство может называться движением, если имеет свой печатный орган. «Знамя Света»[5], — прочитал он и рассмеялся: — Вот уж не ожидал, Генри, что вы таки вольетесь в ряды престарелых матрон, счастье которых зиждется на вере в «оживающих индейцев».

— Сэр, феномены существуют. Они так же реальны, как вы или я... или как пар над кастрюлей. Вы же не будете утверждать, что пара нет? Однако рука, которая пытается его схватить, остается пуста... Если вы помните, я немного занимался изучением этих феноменов и могу сказать, что в моих планах провести детальное их исследование с применением таких методов, которые ни одного скептика не оставят равнодушным[6].

— Ох, Генри, — старый джентльмен снисходительно усмехнулся и вернул Олькотту спиритуалистическую газету. — Вашему бы мозгу — да плодородный надел! Уверен, что, верно прилагая усилия, вы уже несколько лет могли бы занимать пост министра.

— Помнится, — сухо отрезал Олькотт, — мне предлагали эту должность, когда я был вдвое моложе[i].

— Ах, да, — поджал губы джентльмен. — И действительно. На своем жизненном пути вы совершаете экстравагантные выборы. Не страшно с такой легкостью отмахиваться от благосклонности Фортуны?

Некоторое время два взгляда холодно сверлили друг друга, после чего Олькотт отрывисто кивнул:

— Честь имею... сэр.

Старый джентльмен с грустной усмешкой посмотрел ему вслед и подозвал к себе продавца «Нью-Йорк Трибьюн»[7].

Осколок III. 1874 год, конец сентября. Квартира Е.П.Б. в Нью-Йорке

 

— Вы читали это? — из-за ровных газетных строчек сверкнул острый, словно бритва, взгляд.

— Да, Елена Петровна[8]. Я прочла эту статью еще утром. Мне кажется, полковник Олькотт живописно повествует о происходящем, а художник «Daily Graphic» довольно профессионален.

Чиркнула спичка; из-за газеты потянулись к потолку дымные нити.

— Разве вы со мной не согласны?

Облако сизого дыма гневно вспухло в ответ, после чего Елена Петровна отшвырнула газету и несколько раз прошлась по комнате.

Живописно и профессионально, — повторила она через некоторое время, вновь опускаясь в кресло и вдавливая в пепельницу окурок. — Уже несколько недель я покупаю эту газету в надежде, что какая-то искра просветления снизойдет на неуча-корреспондента или на его помощника. И каждая новая газета, кроме доллара[9], обходится мне в очередное разочарование. Создается такое впечатление, что какой-то адвокат (не спорю, может, и весьма неплохой в своем роде) затеял очередное выступление перед жюри присяжных. Однако, что хорошо для зала суда, то не совсем подходит для изысканий в сфере, обратите внимание, совершенно неизведанной.

— Моя дорогая, — она посмотрела на мадам Маньон, как всегда в такие моменты, колко. — На востоке существует притча о том, как нескольких слепых от рождения привели к слону и попросили описать, как он выглядит. Тот слепой, который стоял возле ноги слона, сказал: «Слон похож на колонну». Тот, который стоял возле хобота, возразил: «Слон — это что-то подобное змее». А тот, который стоял возле слоновьего бока, рассмеялся: «Вы оба не правы. Слон похож на мягкую стену».

Шуршала бумажка, Елена Петровна скручивала новую сигаретку.

— Знаете, что так и не поняли эти люди?

Мадам Маньон холодно наблюдала за ней.

— Суть — это не вещь, — донеслось из-за нового облака, полного досады и разочарования. — Это способ взаимодействия между вещами. Чтобы понять значение некоей части, нужно установить, к какому целому она относится и какое место там занимает[10]. То, что происходит на ферме Эдди, — это проявление, манифестация неких сил, сокрытых от зрения обычного человека. Но пока это самое зрение будет способно видеть только физические проявления, все домыслы о причинах и смысле данных манифестаций будут плодом совместного творчества его воображения и предрассудков.

— Только послушайте, — Елена Петровна вновь зашелестела газетой. — «Феномены действительно существуют. В некотором смысле они подобны пару, поднимающемуся над закипающим котлом. Ведь никто не будет утверждать, что пара не существует? Однако рука человека, который попытается его схватить, останется пуста»...

Как вам такое нравится? Автор даже не понимает, что его самодовольный пример куда более подходит для описания опасности медиумизма, нежели для воспевания ему хвалебных од. Как рука человека, который пытается схватить пар, НЕ остается пуста, но покрывается тонким слоем сконденсировавшейся влаги, так и внутренние принципы «спиритистов» покрываются налетом полуразложившейся оболочки так называемого «духа».

Вы помните, что я рассказывала вам про развоплощенцев? Так скажите — разве принимать участие в сеансе спиритизма не подобно тому, чтобы спуститься в склеп к недавно погребенному покойнику? И как же можно дышать этой атмосферой, полной трупной вони, как можно сдвигать могильную плиту и помогать другим безумцам извлекать останки, рассматривать их практически вплотную — и после всего этого быть уверенным, что никаких вредоносных частиц не осталось ни на руках, ни на коже, ни в легких?

Бестелесные ангелы не возвращаются в этот мир — как топленое масло из разбитого горшка не опускается ко дну пруда. И по этой же причине заглядывающие с того света сущности не имеют ни малейшего отношения к ангелам — как камни, падающие на дно, мало походят на масло. Однако что же спириты?

Елена Петровна вновь отшвырнула газету и принялась гневно барабанить пальцами по столу.

— О, претендующие на немалую ученость, они вдруг начинают вести себя хуже христианского догматика, который еще пару веков назад компенсировал недостаточно сильную веру своих прихожан избытком углей и золы. Кто из спиритов назовет разумным человека, который спускается в полный гнилостной вони склеп лишь за тем, чтобы полюбоваться на блуждающие огоньки? И в то же время, кто из них назовет безумным медиума, устраивающего спиритический сеанс для своих восторженных почитателей? Мир потерял всякое представление о реальности!

Если бы только люди понимали, сколь малая часть их собственного сознания находится под их контролем! Скажи об этом почтенному толстосуму — и он еще, чего доброго, в суд подаст за оскорбление! Однако вид вкусной пищи вызывает у него выделение слюны, похвала начальства повышает настроение, а плохие новости порождают уныние. Прикоснувшись к горячей поверхности, его рука отдергивается; встретившись с врагом, он сжимает зубы; а столкнувшись взглядом с привлекательной представительницей противоположного пола, помимо воли распускает перья. Экий обладатель железного самоконтроля, однако! — рассмеялась Елена Петровна и отчеканила холодно:

— Скопище чувственных рефлексий — вот кто он на самом деле; вызревший плод окружающих его обстоятельств. И что, позвольте уточнить, произойдет со всей этой кучей малоразумных рефлексов, когда ее почтенный обладатель испустит последний вздох? Естественно, на вознесение в христианский Рай вряд ли стоит рассчитывать, принимая во внимание, что это место — не более чем аллегория. Если бы такая золотая штука действительно висела в облаках, то давно упала бы под действием силы тяжести и, не дай бог, еще придавила бы кого. Совершенно очевидно, что после смерти происходит нечто иное, нежели это, придуманное земным воображением воздухоплавание.

С другой же стороны, всем понятно, что смертью дело не заканчивается, иначе первый встречный нигилист мог бы научить великой Премудрости всех и каждого и явить миру пример Жития без скорбей. При более близком рассмотрении мы не можем не заметить, что смерть воздвигает перед физическим телом непреодолимые преграды, оставляя его в земных уделах и приобщая к судьбе иных иллюзий, а именно — растворяя его. Из вышеуказанного следует, что, кроме физического тела, у человека есть и другие, в которых он пребывает после смерти, причем их, как минимум, пара (так называемая душа в приземленном и возвышенном аспектах) плюс Божественный Дух. Совершенно очевидно, что, существуя только совместно и будучи материальным отображением единого сознания, тела сохранят определенную его часть после смерти.

Каждому известно, что предметы, которые долго принадлежали человеку, так или иначе перенимают некоторые элементы его образа поведения, сознания. После смерти святого его нательный крест будет воздействовать на людей подобно тому, как воздействовал сам святой. Поэтому, когда мы говорим о сбросе тела той или иной плотности, нельзя подразумевать под этим выделение некоей массы мертвой (лишенной активности) материи. Самое плотное после физического, эфирообразное, тело будет появляться возле могилы, прохаживаться, присаживаться... выполнять действия совершенно лишенные смысла, но четко отпечатавшиеся в той искре интеллекта, которая осталась с ним. И если некто начнет махать возле такого «привидения» острым предметом и случайно заденет, пусть не удивляется, что тень бросится наутек: это тело настолько плотное, что может быть повреждаемо земной материей, и разумно оно ровно настолько, чтобы пытаться спастись от боли.

А вот части сознания, которая остается с элементарием (бхутом или пишачей[ii]), хватит на большее — его будет достаточно, чтобы испытывать жажду привычных рефлексий уже чувственного характера: принятие ли это пищи в ответ на чувство голода, злоба в ответ на оскорбление или возбуждение в ответ на контакт с объектом потенциального сексуального наслаждения. Ибо пишача — это не что иное, как оболочка в первоначальной стадии распада, когда большинство физических, мыслительных и других способностей еще сохранено и не начало увядать[11].

В то же время, лишенный физического тела, элементарий не имеет возможности принимать пищу, выявлять злобу или испытывать сексуальное удовольствие. Именно поэтому он ищет живое тело, охраняемое недостаточно мощным аурическим излучением. Найдя такое, он, словно магнит — железу, передает человеку силу своих кипящих от посмертного воздержания страстей, принимая вместе с тем и обратные токи — зачастую схожего характера. Чем сильнее происходит взаимная магнетизация, тем больше человеческое сознание ассимилируется с сознанием пишачи, а его тела принимают в себя трупный яд разлагающихся оболочек. Как кусок наполовину сгнившей плоти, будучи помещен внутрь человеческого тела и омываем человеческой кровью, не может не отравить весь организм и не привести к его гибели, так и человек, потворствующий страстям элементария (конечно, даже не догадываясь о реальной картине вещей и принимая магнетизацию пишачи за свои собственные желания), не может не погибнуть духовно и физически. И единственным шансом для такого несчастного остается борьба, осуществляемая настолько решительно, насколько его сознание ценит собственное спасение от неестественной и отвратительной гибели.

В случае же не «страстной одержимости», но добровольного предоставления своего тела для входящих в него останков (то есть медиумистического сеанса), личности человека-медиума предстоит погибнуть еще более быстро, ужасно и необратимо.

Именно поэтому для человека, решившего приступить к изучению мира невидимого, нет ничего более важного, нежели убрать зависимость интеллекта от воображения, а точнее сказать — развернуть ее диаметрально. Именно воображение дает начальный толчок мыслительным процессам всех, за редчайшим исключением, людей. Воображение человека настолько сильно подчиняет себе все его сознание, что половина, если не две трети, заболеваний — плод наших страхов и воображения. Уничтожьте страх, направьте воображение по другому руслу — и природа довершит остальное[12].

Именно по этой причине воображение является основной мишенью всех дуг-па, элементалов и элементариев. Желая сбить человека с пути, «противная сила» разжигает своим огнем (магнетизирует) именно его воображение.

Полностью очищенное от эгоизма, воображение более не подлежит негативному влиянию, приходит ли оно от близкого элементария или же насылается далеким дуг-па: дабы предмет притягивался к магниту, он на немалую часть должен состоять из железа. А когда железо трансмутируется в серебро и золото, влияния того самого магнита, который ранее был способен передвигать предмет, едва хватит на то, чтобы вызвать в нем слабые дисгармоничные токи[13]. Очищение сознания от помрачающего влияния эго (расценивающего все события лишь с вопиюще узкой позиции полезности или опасности для некоей иллюзии, которую оно привыкло называть «собой») является той ступенью, на которой человек может надеяться все же преуспеть в изучении Спиритуализма и получить помощь, которую действительно можно назвать Высшей[14].

...Елена Петровна раздраженно листала газету, мадам Маньон безразлично смотрела в окно. Словно пламя и лед, разделенные жаростойкой прослойкой, — так же они были разделены слепотой француженки, в которой та не призналась бы даже самой себе.

Осколок IV. 1874 год, 14 октября. Ферма Эдди

 

Солнце медленно поднималось из-за поросших лесом гор. Озеро тумана зависло над долиной — не опускаясь на травы и не поднимаясь в небо. Мягкий карандаш и текстурная бумага хорошо передавали этот туман — в одних местах светящийся; в других — грязно-серый; по краям легкий, как пух; в центре же липкий, словно мокрая простынь. Рука художника легко парила над листом бумаги, а глаза смотрели с прищуром испытателя. Краем глаза художник заметил, что от стоящей невдалеке фермы к нему спешит высокий мужчина, но, не в силах совладать с вдохновением, продолжил рисовать туман.

— Где утренний индеец? — гневно донеслось до него.

Рука художника указала на лежащую невдалеке папку.

— Почему я должен ходить за вами, словно нянька? Мистер Каппес, разве вы не знаете, что рисунки необходимы мне для статьи?

Художник с мягкой полуулыбкой смотрел в туман.

— Попрошу вас впредь быть собраннее! Если вам необходимо доработать эскизы, попрошу дорабатывать их, а не заниматься ерундой, которая не имеет ни малейшего отношения к цели нашей командировки...

Художник мог пояснить, что у него было всего десять минут, пока солнечные лучи купались в озере тумана, наполняя его тенями ангелов и демонов. Он мог бы пояснить, что до этих минут туман был сер и невыразителен, а по их истечении он растворится, словно ночное наваждение. Но, поясняя это, он безвозвратно утратил бы те штрихи, которые его рука успевала нанести на лист бумаги теперь.

И когда туман растаял, он бережно положил к себе на колени готовый рисунок.

 

...Солнце поднималось над горами, и даже мрачная ферма уже не казалась столь погибшей, как бывало в дни пасмурные...

 

— Боже милостивый, — Олькотт немного замялся на пороге столовой. — Мистер Каппес, только взгляните на этот экземпляр.

Проследив за его взглядом, художник увидел довольно полную женщину[15] с волевым лицом и спокойным, властным взглядом. На ней была алая гарибальдийская рубашка, а белокурые волосы полыхали на ее плечах от солнца. Рядом с ней сидела щупленькая француженка, выглядевшая тусклой и невзрачной: она попала в поле зрения мужчин лишь по той причине, что белокурая гарибальдийка вела с ней беседу. Олькотт присел напротив женщин, а мистер Каппес прошел дальше. Дом и все происходящее казались ему лишь тенями, ожидающими восхода солнца в клубе утреннего тумана[iii].

Когда обед заканчивался, белокурая женщина свернула себе сигаретку.

— Permettez moi, madame[16], — сказал Олькотт, чиркая спичкой.

Осколок V. 1874 год, 14 октября. Ферма Эдди, ранний вечер

 

— Мадам Блаватская, — Олькотт смотрел на Елену Петровну с некоторой смесью почтительности и снисхождения, — при всем уважении, я не думаю, что вы до конца разобрались в том предмете, о котором говорите. — Я восхищаюсь отважными путешествиями, которые вы предприняли, но ко всему увиденному необходимо прилагать исключительно четкие разъяснения. Вы напрасно пренебрегаете трудами Алана Кардека — это весьма объемные книги.

— Не сомневаясь по этому поводу, дорогой полковник, все же позволю себе усомниться в истинности выводов указанного вами джентльмена.

Олькотт даже растерялся от неожиданности, а потом вдруг рассмеялся, словно услышав хорошую шутку.

— Но чье мнение может быть более авторитетным? Мистер Кардек является основателем спиритуализма и провел титаническую работу по исследованию самых различных манифестаций. Он глубочайшим образом изучил характер этих проявлений, разоблачил многих злых духов, которые маскировались под Ангелов Света. Кому же, как не этому Гиганту, могут доверять такие скромные исследователи, как мы с вами? Да он всю жизнь отдал спиритуализму!

— Полковник, а разумно ли признавать авторитет человека на основании затраченного им времени? История помнит людей, посвящавших жизни доказательству плоской формы Земли.

Глаза Олькотта сузились:

— Я понимаю, к чему вы клоните, Елена Петровна. Однако не будем забывать, что мы говорим об Алане Кардеке, который уж никак не походит на умалишенного!

— Ха! — озорно всплеснула руками Блаватская. — То есть вы думаете, что духам умерших действительно нечем более заняться, нежели вертеть столы и двигать мебель? Или вы полагаете, что таково посмертное отдохновение грузчиков?

Дорогой мой полковник, вера в догматы, чего бы они ни касались, замораживает способность человеческого ума к развитию! Вместо того чтобы до предела напрягать аналитику интеллекта (отгораживаясь при этом от невротических воздействий своего «эго»), догматик бежит за ответом именно к замшевелым каменным скрижалям. И, по своему разумению истолковав высеченные на них символы, спешит провозгласить себя знатоком Истины. Так, священники не очень любят упоминать о том факте, что христианская церковь (по одному из догматов непогрешимая, то есть не заблуждающаяся в своем мировоззрении) признавала рабство совершенно богоугодным делом. Понимаете? По своему усмотрению истолковав слова о некоем Ханаане, христианские «прелаты» возвеличили до Божественного Откровения именно свое понимание этих слов. А это — не что иное, как догматизм, мой друг... Так что берегитесь почитания Алана Кардека и превозносите трезвый анализ его идей.

Губы Олькотта сжались, а лицо медленно налилось бордовым.

— Прошу прощения, — произнес он после небольшой паузы. — Я только что вспомнил, что не успел подготовиться к вечернему сеансу. Вынужден покинуть вас, госпожа Блаватская, сохраняя, впрочем, надежду на продолжение нашего общения[17].

Елена Петровна с легкой улыбкой кивнула ему в ответ и присела на лавочку. Солнце медленно подкрадывалось к горным вершинам. Неспешно тлела сигаретка.

Осколок VI. 1874 год, 14 октября. Ферма Эдди, вечер

 

Когда полковник Олькотт и мистер Каппес зашли в залу, служившую спиритической комнатой, почти все гости уже сидели на местах перед пустой, сколоченной братьями Эдди сценой. Приметив в первом ряду грузную фигуру Е.П.Б., Олькотт присел за несколько стульев от нее, все же кивнув головой — насколько мог, вежливо и холодно. Елена Петровна была сосредоточенна, Олькотту же показалось, что она скрывает волнение. Усмехнувшись, полковник подумал о том, в каких знаниях может превосходить его женщина, дрожащая перед спиритическим сеансом, словно перед встречей с любовником. Его неверное восприятие поведения Елены Петровны порождало неверное к ней отношение, производящее неверные действия, которые грозились привести своего породителя к немалым страданиям.

...За окном громко, словно соревнуясь друг с другом, трещали сверчки. Солнце село более часа назад, и сумерки сходили с гор густыми, словно студень, оползнями. Огонек свечи, горевшей перед Уильямом Эдди, не смел рассеять темноту и лишь порождал в ней неясные тени.

— Будем приступать, — кашлянул Уильям, глубоко вдохнул и прикрыл глаза...

Его тело начало обмякать. Гости помимо воли подались вперед. Некоторое время воздух был наполнен лишь напряженным молчанием, однако потом, вместе с участившимся миганием свечи, некое подобие тумана проявилось на сцене. Туман сгустился в облачко, в котором, словно на фотографии без резкости, материализовалась размытая женская фигура. Тело Эдди начало дрожать, мелкие конвульсии сотрясали его конечности...

Фигура в облаке обретала все большую отчетливость. Но вот — облако растаяло, и перед ошеломленными зрителями появилась практически непрозрачная фигура русской девушки-крестьянки. Печально осмотрев присутствующих, девушка взмахнула рукой; льняной платочек полетел по воздуху... и обратился дымом в нескольких сантиметрах от лица побледневшего Олькотта. Поклонившись так, что рука описала полукруг от плеча до земли, девушка растаяла, словно льдинка, только вместо воды возник все тот же, едва уловимый глазом туман.

В комнате повисла гробовая тишина. Однако вот — в облаке сгустился новый силуэт и проявился смуглым мальчиком. На его голове была большая шапка-папаха. Пронзительным взглядом сорванец осмотрел присутствующих, поднял со сцены непонятно как оказавшийся там камень и швырнул в одного из зрителей. Почтенный американец отшатнулся так, что едва не упал со стула... Однако и мальчик, и камень исчезли, оставив после себя озноб да сухость в горле.

Последним в тот вечер возник довольно упитанный господин, облаченный в восточные одежды. Он сидел за невидимым столом и писал письмо. Закончив, он свернул его в трубочку и поставил сургучную печать. Хлопнул два раза в ладони и передал невидимому слуге, рука которого на мгновение возникла рядом с рукой купца[18].

Осколок VII. 1874 год, 15 октября. Ферма Эдди, утро

 

— Доброе утро, господин полковник, — веселый и чуть насмешливый голос без зазрения совести ворвался в мысли прогуливающегося Олькотта.

Е.П.Б. выпустила в сторону струю сигаретного дыма и улыбнулась, похлопав по скамейке рядом с собой.

— Присаживайтесь, mon cher[19]. От вашей манеры размышлять у меня уже рябит в глазах.

Немного смущенный, полковник присел на скамейку.

— Как вам понравился вчерашний сеанс?

Олькотт в задумчивости потер лоб.

— И откуда в этих славных американских просторах взялись «духи» с другого конца света? — Е.П.Б. улыбнулась, заворачивая окурок в столовую салфетку. — А может, это моя свита? Как думаете?

Полковник молчал, разглядывая вершины, покрытые светом восходящего солнца, и маленькую фигурку мистера Каппеса, который вновь занимался не тем, за что получал жалованье.

— Представляете, что со мной будет, когда о моих сопровожатых пронюхают газетчики?.. Полковник, мне кажется, я погибла.

— Но если мы видели не духов умерших, — кашлянул Олькотт, — то кого?

— Разве вы так просто вывешиваете белый флаг? — изумилась Е.П.Б. — А как же контратаки, диверсии и партизанское движение?

— Мне лишь интересно ваше мнение, — отрезал полковник.

Мое мнение... — Е.П.Б. попробовала слова на вкус. — Его узнать вам будет сложно по той причине, что оно базируется на знаниях, полученных от других. Является ли это мнение «моим»? Или же оно не более, нежели листок на некоем дереве?

— Но довольно, — улыбнулась она. — Вернемся к нашим... «призракам». Вы ведь понимаете, что должно быть некое отличие между обычными людьми и медиумами, которое позволяет последним становиться посредниками для обитателей «того» мира, иначе каждый обладал бы этой незавидной судьбой. Естественно, данное отличие может скрываться либо в физической, либо в умственной (или лучше сказать, нравственной) сфере... Так как большинство медиумов сплошь истерики, лгуны и выпивохи, вряд ли стоит проводить поиски в сфере их несуществующей нравственности[iv].

Склонность к медиумизму — это несомненная особенность их организма, можно даже сказать, дефективность, которая позволяет «призракам» материализоваться в непосредственной близости от них. И в чем же может заключаться данный дефект? Как вам наверняка известно, пролитая кровь чрезвычайно привлекает пространственных «гостей», и хотя медиумы еще не опустились до уровня ново-орлеанских «служителей вуду», многие заметили подобное свойство за некоторыми другими... жидкостями.

Если вы, мой уважаемый полковник, обратитесь к словарю Вебстера, то найдете там прелюбопытнейшее объяснение таких слов, как «лимфатичность» и «нимфа». Этимологи полагают, что латинское слово «лимфа» происходит от греческого «нимфа», что означает «низшее божество». «Поэты иногда называли муз нимфами. Поэтому стали говорить, что люди, способные быть в состоянии экстаза, — пойманы нимфами». Богиня влаги (то есть греческая нимфа или латинская лимфа) в индийских преданиях считается рожденной из пор одного из богов — в разных верованиях это или бог океана, Варуна, или же второстепенный «речной бог». Поэтому ни о каких жидкостях нашего организма, даже о поте, не стоит говорить как о явлениях сугубо физических. Вы можете проверить данную теорию лично и убедиться, что девяносто девять медиумов из ста обладают рыхлым телом, высоким потоотделением и легкой раздражительностью кожи. А это является ничем иным, как внешними признаками так называемой «лимфатичности» — неспособности человека контролировать интенсивность выделения своей «влаги».

Как ароматный ростбиф для изголодавшегося пса — так же «пахнет» лимфатичный медиум для тех сущностей, которые проявляются через него как «духи». Однако, конечно же, не через пот эти «духи» перенимают земную витальность, но через внутренние выделения особенной природы, обильность которых, подобно поту, медиум контролировать не в силах. Заметьте, мой друг, во всех «духоявлениях» этот несчастный выступает лишь пассивным инструментом, через который существа более тонкого мира проявляются в мире земном, — неким подобием лестницы, по которой трупы вылезают из своих могил. Медиум является совершенной противоположностью тех, кого в Индии называют Посвященными, потому что, в отличие от него, Посвященные (хотя порою также производят феномены) полностью контролируют процесс, зная, какой должен получиться результат и какие силы они для этого прилагают. А вот медиум, вступая в контакт с тонкими останками, не понимает ни механизма данного контакта, ни того, что станет его результатом. С помощью своей воли Посвященные направляют течения элементальных сил природы, в то время как медиум вручает самого себя в руки элементариям, развоплощенцам, разлагающимся упырям. Разве это удивительно, что в Индии медиумы находятся в довольно незавидном положении? Они не только лишены права получить сколь-нибудь серьезное Знание, но даже не могут зайти в Святую часть любого Храма[20].

Перейдем теперь к так называемой «материализации». Если медиум предоставляет «призраку» возможность проявиться в нашем, земном, мире, значит ли это, что «призрак» появляется лишь в своем истинном обличье? Если это так, как же нам быть с теми из них, которые, по свидетельству мистера Кардека, «маскировались под Ангелов»? Мистер Олькотт, будет нелишним признать, что пластичность материализовавшихся форм является неоспоримым фактом... из которого следует, что явившийся «дядюшка» или «крестный отец» совершенно не обязательно выглядят так же в потустороннем мире. Действительно, «нечто» вступает в контакт с человеческим двойником[21] и с помощью последнего выявляется в спиритической комнате как «призрак»... Однако делать на основании его внешности заключение о его сути будет крайне неразумным.

Елена Петровна достала кисет и листочек бумаги. Олькотт сидел молча. Восходило солнце, мистер Каппес не спеша направлялся к ферме.

— То есть, вы намекаете, — медленно сказал Олькотт, — что вчерашний мальчишка, которого мы видели, мог материализоваться не только в этой форме... но, скажем, и в форме того купца, который пришел следом?

— Совершенно верно, — кивнула Е.П.Б. — В форме купца, девушки-крестьянки, новорожденного и сотни других обличий.

— Но это же нелепо, — нервно рассмеялся Олькотт. — Как может призрак, будучи от природы невысокого мальчишеского роста, явиться перед нами как большой упитанный мужчина?

Елена Петровна задорно усмехнулась и чиркнула спичкой:

— Подумайте.

Осколок VIII. 1874 год, 28 октября. Ферма Эдди

 

Сверчки уже спали.

Огонек свечи на столе подрагивал в такт с конечностями Уильяма. На пианино, стоявшем вплотную к эстраде, как ни в чем не бывало играла Е.П.Б.

Из кабинета Уильяма Эдди не спеша вышел высокий мужчина, головной убор которого, как две капли воды, напоминал убор грузинского мальчика-озорника. Мужчина был настолько реален, что зрители помимо воли подались вперед. Беспечная музыка, вылетавшая из фортепиано, казалась им глупой и неуместной.

— Господа, знакомьтесь, это Сафар Али-Бек Ибрагим Бек-оглы, самый отчаянный из всех курдских наездников господина Блаватского. Не раз он демонстрировал передо мной свою удаль, а однажды даже спас жизнь.

Курд вышел на середину сцены и позволил как следует себя рассмотреть.

— Приветствую тебя, сын Ибрагима, — улыбнулась Е.П.Б., не прекращая игры.

Ибрагим Бек-оглы поклонился в ответ, как бы зачерпнул с земли горсть песка и, рассыпав перед собой, прижал руку к груди. В зале шептались о его ятагане и пистолете. Курд с большим достоинством смотрел поверх голов зрителей... И вдруг, в его руке возникло огромное, почти четырехметровой длины копье для конной атаки[22]. Плавно поведя им из стороны в сторону, Сафар Али-Бек растаял, вместе с изумленными вздохами почтенной аудитории...

 

— И как же, дорогой полковник, вы объясните возникновение в руке моего давнего приятеля копья? К тому же, если Али-Бек с подобной легкостью добавил к своему портрету двенадцатифутовое копье, основание которого было весьма искусно обрамлено страусовыми перьями, не кажется ли вам, что с этой же легкостью он мог сменить свои кавказские одежды на европейские, равно как и свое курдское лицо... на ваше собственное?

Нахмурившийся полковник молчал; Е.П.Б. озорно дымила.

— Но как же так... — заговорил Олькотт. — Как в таком случае... как же все происходит?

— Да просто, полковник. Медиум выделяет часть тонкого двойника. Оболочка, или тень умершего (но никак не его душа), спешит к медиуму, словно к корыту. Конгломерат тени и двойника обретает качества, подобные качествам фотографической пластины, на которой отражается давление мыслей присутствующих людей. Если кто искренне стремится увидеть любимого усопшего — ребенка, или мужа, или жену, или брата — его воля несомненно выдавит на поверхности облака желаемое изображение, наградит его чертами поведения, хранимыми в памяти, и заставит изъясняться желанным образом.

Все манифестации, которые происходили на ферме Эдди с момента моего появления, производились мною. Это я с помощью своей воли набрасывала на астральное тело медиума разнообразные внешние оболочки, выбирая такие, которые могли бы подтолкнуть вас, Генри, к наиболее глубоким размышлениям[23]. Будь я не Еленой Петровной Блаватской, а холодным на разум дуг-па, все зрители благоговейно рыдали бы сейчас в предвкушении новых «святых встреч», даже не подозревая, что их роль — быть моей пищей[24].

Я уже говорила вам, что этот вид сеансов с негодными медиумами — настоящий водоворот дурного магнетизма, где так называемые «духи» буквально пожирают нас; как губкой, впитывают наши жизненные силы и низвергают нас до своего уровня.

...За все мое двухнедельное пребывание здесь я проделала немало наблюдений и экспериментов. Я четко видела эти бездушные тела — земные, телесные тени тех, души и дух которых по большей части уже давно их оставили. Не только эти привидения ассимилировали астральное тело медиума, но и сам Уильям бессознательно создавал из ауры посетителей облики умерших родственников или друзей.

Было страшно наблюдать этот процесс! Это часто делало меня больной, у меня кружилась голова. Но мне надо было смотреть. Единственное, что можно было сделать, это держать эти отвратительные существа на расстоянии от себя. Видели бы вы, друг мой, как спиритуалисты приветствовали эти тени! Они плакали и радовались вокруг медиума, который был весь покрыт этими гигантскими материализовавшимися пиявками. В такие моменты мое сердце обливалось кровью. Я часто думала: «Если бы они могли видеть то, что вижу я! Если бы только они знали, как с их помощью возрождаются непреодоленные страсти и земные мысли ушедших людей!»

Весь этот груз, который не может сопутствовать освобожденной душе и который остается в земной атмосфере, с помощью медиума и окружающей его публики становится видимым. Невидимый астральный мир — это то место, где «тени» задерживаются после смерти. Это реальность, о которой писали древние в своих сказаниях. Иногда я видела, как такие фантомы оставляли медиума и кидались на кого-нибудь из присутствующих, обнимали его и затем медленно исчезали в его живом теле, как бы всасываясь в его поры[25].

Олькотт помимо воли отшатнулся от Е.П.Б.

— Не верю... — тихо прошептал он и махнул рукой, словно отгоняя наваждение. — Не верю!

— Держите, Генри, — Елена Петровна протянула ему сложенный листочек бумаги. — Это мой адрес в Нью-Йорке. Захотите продолжить общение, буду рада вас видеть.

Олькотт некоторое время смотрел на листок бумаги, переводя взгляд с него на лицо Е.П.Б.

— Не верю!!! — громко закричал он вдруг, впрочем, не двигаясь с места.

— Бывайте, полковник, — Е.П.Б. положила листочек на скамейку и поднялась. — Может, вам лучше забыть все, что я рассказала, и не допускать и тени сомнений в реальности «потусторонних грузчиков». Может, для вас лучше забыть и адрес, который я оставила... Но решать это вам[v]. Я же уезжаю — с завтрашним рассветом.

Осколок IX. 1874 год, зима. Дом Е.П.Б. на Ирвинг-Плейс[26] (Олькотт I)

 

Мерно тикали часы. Сизые клубы сигаретного дыма неспешно уползали в приоткрытое окно. В комнату вливался бодрый мороз.

— Мой дорогой Генри... — лучезарная улыбка осветила Олькотта из-за развернутого номера «Banner of Light». — Уже несколько недель, как вы стали моим частым гостем. Вы уделяете спиритуализму немало стараний и трудов... И не буду скрывать, что вы симпатичны мне как весьма искренний искатель. Однако я все не могу взять в толк — какого черта вы задумали сегодня[27]?

Олькотт неожиданно для самого себя покрылся густой краской; Е.П.Б. с громким шелестом сложила газету и, сцепив руки на животе, уставилась на него с пристальным озорством. Полковник почувствовал, что готов провалиться сквозь землю... Взгляд Е.П.Б. казался понимающим и пронзительным одновременно — словно цветок в волосах любимой и холодный штык, воткнутый в живот.

— Я... — Олькотт собрался с силами и выпалил: — Я хотел узнать о том, как стать спиритуалистом.

Е.П.Б. чуть наклонила голову.

— Вы, полковник, в медиумы собрались?

Полковник вспыхнул еще сильнее и потупился, отрицательно качая головой.

— Фух... а я уже собиралась вас к священнику отправлять за бесогонными проскурами. Все ж лучше...

Словно отблеск свечи в темном стекле, в сознании Олькотта внезапно возникла картина пылающего театра, людей, бьющихся в огненных судорогах, женщин, в панике пытающихся укрыть детей своими собственными телами. Вспыхнув, словно фосфор, картина угасла, а на смену ей пришла церковная кафедра, с которой священник, всегда стремившийся помогать прихожанам, словно одержимый, кричал о заслуженном взыскании, которое Бог наложил на отступников, променявших Храм Бога Живаго на вертеп греха[28]. Новая вспышка — и ошеломленный Олькотт вновь встретился взглядом с усмехающейся Е.П.Б., которая не спеша сворачивала себе сигаретку; ее голос доносился словно через слой воды:

— Итак, полковник, вы собрались стать спиритуалистом. В чем же, по-вашему, это должно заключаться?.. И что, собственно, вам понадобилось от меня?

Олькотт сжал челюсти, невероятным усилием воли связывая в клубок паутину внутренней дрожи.

— Я думаю, что быть спиритуалистом — это значит не уставать искать ответы... даже когда поиски приводят... к весьма малоприятным просторам.

Е.П.Б. молча курила.

— И... я пришел к вам за советом, потому что вы многое знаете о невидимом мире.

— Полковник, еще недавно вы отсылали меня к трудам Алана Кардека для восполнения пробелов в образовании...

Олькотт в третий раз вспыхнул:

— Если мои слова настолько глубоко задели вас...

— Полноте, друг мой, — поморщилась Е.П.Б. — Вопрос не в том, могли ли ваши слова меня задеть, а в том, доверяете ли вы мне. И вовсе не мое эго может встать поперек вашего пути, но лишь ваше собственное, Генри.

Теперь молчал Олькотт; надувшись, словно шар, он напоминал себе крохотную точку на поверхности футбольного мяча.

— Я думаю... что готов... выслушать вас, — в три подхода произнес он наконец.

Е.П.Б. поднялась и пошире распахнула окно.

— Ну что ж, Генри... давайте попробуем. Если вы хотите знать истину о спиритуализме, я открою вам ее частичку; но пеняйте на себя, если вздумаете назвать ее ложью. Для начала оставьте мясной рацион и потребление спиртных напитков; с неразборчивыми связями тоже лучше завязать: сложно видеть истину через очки, смазанные жиром и присыпанные пеплом.

Олькотт растерянно посмотрел на Е.П.Б.

— Вы ожидали другого, мой друг? — рассмеялась она. — Никак контракта, подписанного кровью?

— Нет... не совсем... Просто мясо — ведь это такая мелочь... а свободную любовь пропагандирует масса спиритуалистов[29]. Что же до спиртных напитков, то многие используют вино на своих сеансах.

И снова вспышка, как сильный удар в голову. Далекий, истеричный крик: «Барышня, милая барышня, помоги, о, помоги мне, несчастной грешнице! Я страдаю, пить, пить, дай мне пить!..» Увиделась чашка воды, услышался ее стук, треск, позвякивание осколков. «Пить, о, дайте же мне пить...» Новый стакан — наполненный вином... бульканье жидкости в горле медиума; второй стакан, третий. Грохот опрокинутого стула, конвульсии, сотрясающие тело молодой спиритки... полный отчаяния вопль: «Вина! Пить!!!», с которым девушка потеряла сознание[30].

Олькотт помимо воли отшатнулся: он никогда не был свидетелем такой сцены и подобная игра воображения пришлась ему совсем не по душе.

— Потому-то, полковник, я и назвала вопрос вашего ко мне доверия ключевым, — в свою очередь поморщилась Е.П.Б., вдруг осознав, что видения, оживленные вопросами Олькотта, проецируются из ее сознания вовне.

Долгое время в комнате царила тишина, клубы сигаретного дыма мерно уползали в окно. Наконец Олькотт несмело спросил:

— Должен ли я верить вам на слово, Елена Петровна?

— Это еще с какого рожна? — донеслось в ответ. — Вы думаете, я мечтаю войти в историю как наследница папских методов? Вы не только можете, но и обязаны всеми возможными способами перепроверить каждое мое слово. И если вы хотя бы одно из них изобличите ложью, то будете иметь полное право назвать лгуньей меня.

Олькотт молчал, напряженно размышляя.

— Но с чего вы посоветуете мне начать проверку ваших слов?

Е.П.Б. вновь развернула номер «Banner of Light».

— Говорят, в Америке одна за другой открываются новомодные детища мысли человеческой — скотобойни[31]. На вашем месте я присмотрелась бы к ним поближе.

— Но, Елена Петровна... и в Библии ведь...

— Позже, полковник, — металлические нотки в голосе Е.П.Б. снова напомнили Олькотту о штыке. — Ознакомьтесь сначала с мирским, а после я обещаю вам беседу о трансцендентальном.

Осколок X. 1874 год, зима. Одна из частных скотобоен вблизи Нью-Йорка (Олькотт II)

 

— Не знаю, кто вы и что тут ищете, но такому господину совершенно незачем...

— Уважаемый, мы уже говорили...

— Совершенно незачем заходить в такое грязное...

— Как раз есть за чем!

— ...и никаким образом для него не подходящее...

— Да послушайте же меня!!!

— ...помещение.

Олькотт шумно выдохнул и махнул рукой. Некоторое время он бродил взад-вперед возле ворот скотобойни, после чего вернулся к охраннику, решив сменить тактику:

— Сообщите о моем визите управляющему...

 

— Добрый день, сэр Генри Олькотт! — владелец скотобойни с радостной улыбкой вышел навстречу. — Вот уж не думал, что когда-нибудь удостоюсь визита столь уважаемого мною человека. Я не пропускал ни единого выпуска «Daily Telegraph», хотя продавались они по доллару! Особенно интересно вы описывали явления призраков возле той русской дамы... У меня создалось впечатление, что за ней ходит целая свита...

— Однако, — спохватился он и указал Олькотту на кресло, — что привело вас ко мне? Вы хотите попытаться произвести эксперимент по материализации души животного? Но где вы найдете животное-медиум?

Олькотт осмотрел хохочущего джентльмена и поблагодарил судьбу за подсказку...

 

— Сэр... вы твердо уверены, что хотите видеть все? От начала до конца?

— Да, — кивнул Олькотт. — Я воевал; трупы мне не в новинку.

Рабочий пожал плечами.

— Как желаете...

 

— Джон, заводи!

— Пошла! А ну, пошла!!

В дверном проеме цеха появился рабочий, который тянул надсадно мычащую корову за веревку, продетую в кольцо на ее носу. Копыта коровы оскальзывались на мощенном плиткой полу, из носа капала кровь.

— Уилл, давай!!

Другой рабочий, стоявший недалеко от выхода, поднял небольшой молот и с размаху опустил его животному на голову. Корова взревела и, елозя непослушными ногами, рухнула на бок.

— Подвязываем!

Крепкой веревкой обвязав задние ноги животного, трое забойщиков рывком подняли корову в воздух... четвертый пододвинул под нее большой таз, а пятый подошел сбоку с плоским длинным ножом.

Медленно приходя в себя, корова повела налитым кровью глазом... и замычала так жалобно, что Олькотт с ног до головы покрылся холодными, проникающими до самого позвоночника мурашками. Резким движением забойщик рассек артерию на шее коровы, и она вновь взревела, суча ногами в воздухе. Обойдя дергающуюся тушу сзади, забойщик рассек вторую артерию... Кровь лилась в таз с громким дребезжащим звуком. Корова ревела так сильно, что Олькотту помимо воли захотелось зажать уши руками[32]. От рывков туши часть крови разливалась по полу... Красные от напряжения забойщики держали дергающуюся цепь.

Рев коровы наполнял весь цех, дребезжаще булькала стекающая кровь. Никогда Олькотт не думал, что убийство может быть настолько отвратительным. Он видел на войне кровь и боль; видел вывернутые внутренности и повозки, полные трупов... но здесь он встретился с чем-то совершенно другим — наверное, так почувствовал бы себя Авель, за ноги подвешенный своим братом на дерево, когда Иегова приблизился бы к нему, чтобы рассечь артерии на его шее.

— Ну почему вы не добьете ее? — не выдержав, закричал Олькотт и побежал к забойщику с молотом. — Добейте же ее! Добейте!!!

Забойщик совершенно растерялся, когда полковник схватил его за ворот халата и начал трясти, как тряпичную куклу.

— Сэр!.. — только и смог пробормотать он. — Сэр... надо слить кровь... мясо пропадет... надо слить кровь...

С низким горловым рыком Олькотт что было силы ударил его в лицо, схватил молот и побежал к корове. Ее ноги дергались уже не так резко, рев понемногу стихал. Забойщик, который перерезал горло корове, бросился к Олькотту и вцепился в рукоять, пытаясь отнять молот. Некоторое время продолжалась борьба, а когда Олькотт победил, корова уже затихла... Встретившись с ее угасшим взглядом, полковник выронил кувалду и, словно пьяный, подошел к выходу... оскользнулся на крови и упал на колено... не в силах подняться, горько зарыдал. Сзади него с коровы спешно сдирали кожу. И хотя сознание ее потухло, мышцы рефлекторно сокращались — словно, перешедшее в мир иной, животное все так же продолжало страдать[33].

— Будьте вы прокляты!!! — закричал вдруг Олькотт, сам не понимая, к кому обращается. — Будьте вы все прокляты[vi]!!!

Осколок XI. 1874 год, зима. Дом Е.П.Б. на Ирвинг-Плейс (Олькотт III)

 

— О, как такое возможно... как такое может быть?.. Елена Петровна, я несколько дней не спал. Я никогда уже не забуду того, что видел; на бойне, кажется, убивали меня. А ведь не одна корова, миллионы забиваются так... И ради чего? Чтобы какой-то бесчувственный болван поужинал стейком? О, какой ужас! Какой ужас!!! Как мог быть я к этому причастен?

Елена Петровна молча курила, следя за метаниями Олькотта с некоторой смесью жалости и удивления.

— Но как же, — вновь спохватился Олькотт, — как же при всем этом Господь мог разрешить людям поедать мясо и как Иисус мог просить мяса?

— Ну, это самый легкий вопрос, — пожала плечами Елена Петровна. — Во многом смысл переведенного зависит от стараний того, кто переводит. И хотя в английском варианте Евангелий употребляется слово «meat» (мясо) — девятнадцать раз, однако слова греческого оригинала точнее было бы перевести исключительно как «пища». Так, broma — «пища» (использовано четыре раза), brosimos — «то, что можно есть» (встречается один раз), brosis — «питание, процесс питания» (употреблено четыре раза), prosphagion — «нечто съедобное» (использовано один раз), trophe — «питание» (встречается шесть раз), phago — «есть» (употреблено три раза). Итого, мой дорогой полковник, — девятнадцать. Таким образом, «есть ли у вас meat?» (Ин. 21:5) следует читать как «есть ли у вас пища?» А когда в Евангелии говорится, что ученики «пошли купить meat» (Ин. 4:8), точный перевод был бы всего лишь — «пошли купить съестное». В каждом случае греческий подлинник указывает просто на «пищу»[34].

Что же до того момента, когда так называемый Бог[35] дает все «движущееся, что живет» человеку в пищу, то достаточно обратиться к Септуагинте, то есть к греческим переводам Библии, чтобы узнать истину. Как вам известно, описывается послепотопное время, когда в некоторых регионах злаковую или фруктовую пищу найти было сложно. Потому совершенно естественно временное разрешение принимать в пищу... herpeton, буквально — «пресмыкающихся», в более широком понимании — устриц, раков, креветок и им подобных: тех, кто не наделен горячей кровью[36]. Так что и в этом месте перевод куда больше напоминает сочинение.

И если вы решитесь на изучение произведений ранних отцов церкви, то обнаружите нечто, чего никогда не слышали с церковной кафедры.

«Мы, главы христианской Церкви, воздерживаемся от мясной пищи, дабы держать в подчинении плоть нашу... мясоедение противно естеству и оскверняет нас», — это сказал Иоанн Златоуст...

А Клемент Александрийский за сто пятьдесят лет до него говорил еще более открыто: «Те же, кто распаляется, склоняясь к столу с яствами, питая собственные недуги, одержимы самым ненасытным из бесов, коего я не постыжусь назвать “демоном чрева”, худшим из демонов. Лучше заботиться о блаженстве, нежели превращать свои тела в кладбища животных. Потому апостол Матфей вкушал лишь семена, орехи и овощи, обходясь без мяса»[37].

Е.П.Б. посмотрела на онемевшего полковника и улыбнулась:

— С вас довольно? Я хотела также затронуть тему еврейского «кошерного» способа обескровливания мяса и в меру сил доказать, что даже при нем, наиболее выводящем кровь, ее всю никогда не удалить из мелких сосудов и уж никак не вытянуть ее из капилляров. Однако... лучше оставим этот вопрос для грядущих бесед, которые, вполне возможно, состоятся и не между нами. Вас же я призову поразмыслить вот над чем: если потребление мяса, еще пару дней назад казавшееся вам «такой мелочью», на самом деле скрывало нечто, столь сильно шокировавшее вас,что может покрывать собой потребление спиртного или так называемая «свободная любовь»?.. И если, друг мой, вы не надумаете синеть от боли и гнева на самых первых Ступенях, высоту которых вы несколько пренебрежительно недооценили; если не надумаете садиться и, словно над сокровищем всего мира, плакать над своим ушибленным пальцем — тогда знайте: человек, который решил идти путем истинного спиритуализма, может осуществлять задуманное, лишь овладевая силами природы через их изучение с одновременным ограничением своих похотей умеренностью, воздержанием и трудолюбием[38]. Только эти два полюса могут создать ток, достаточный для рождения Посвященного.

И когда вы, к примеру, будете видеть, как нежная и утонченная девушка, только что посетившая доктора, с аппетитом поглощает ломоть мяса, вы должны будете осознать, что к этому ее привели лишь страх и самообман, которые ослепили ее сознание до степени неспособности увидеть даже ряд очевиднейших противоречий. Раз она настолько деликатна, что, как уверяет доктор, не может переносить грубую пищу (овсяную кашу, хлеб, испеченный из муки грубого помола), то как ей может быть прописана чашка бульона и стейк? И раз девушка эта настолько утонченна, что не умеет созерцать малейшие страдания других существ без помощи всесильной нашатырной соли, как может она обрекать живое существо (по уровню интеллекта сравнимое с развитием ее собственного сына) на серию предсмертных и, того хуже, посмертных мучений, руководствуясь... урчанием желудка?

Вы, полковник, должны будете научиться видеть, что визит к доктору был вызван теми недомоганиями, которые зародились в ней преимущественно от питания несвойственной человеку пищей[39] и для лечения которых доктор прописывает эту же пищу — лишь более «диетически» приготовленную. Вы должны будете понять, что, обманутая своими родителями, долгие годы приучавшими ее к мясу, которое в малолетстве она на дух не переносила, девушка в конце концов пристрастилась к нему, словно алкоголик к спиртному, и малейшая попытка вразумить ее теперь вызовет такую бурю гнева и презрения, что вы, воистину, усомнитесь — та ли самая деликатная особа, чье здоровье столь ослабленно, находится перед вами[40]. И если вы сможете увидеть, что путы обмана, самообмана и страха врезались в ее истерзанное тело настолько сильно, что лишь безумец решится сорвать их, то поймете первую из многих печатей Спиритуализма — печать Молчания. А когда сумеете разглядеть находящуюся на ее обратной стороне печать Действия, то ключ к одной из сфер Знания окажется в ваших руках.

Я вижу, вы несколько оскорблены моими словами, Генри... Полноте, все это правда. Разрывающая вас боль — лишь ушибленный палец, а помрачение человеческих умов относительно «мясного вопроса» — лишь один уголок огромной, погруженной во мрак залы. Зажгите свет — и этот уголок осветится вместе со стенами, потолком и всеми другими углами.

Вы увидели, что может скрываться во тьме, но ваше кресало даст лишь неяркие вспышки. И каким решительным ни был бы ваш настрой сейчас, рано или поздно вы утомитесь высекать искры. Чтобы преуспеть, вам придется смастерить лампу, Генри, и, подвесив ее под потолком, именно так помочь этому бедному, глупому, доверчивому и злому миру.

Осколок XII. 1875 год, 12 июня. Западная Филадельфия, Сэмсон-Стрит, 3420

 

 «...А теперь позвольте мне, мой генерал, дать вам один добрый совет: пока вы как следует не узнаете Джона, не доверяйте ему сверх надобности. Он добр, услужлив, все готов для вас сделать, если вы ему понравитесь (спросите у Олькотта), он могучий и благородный дух, и я его нежно люблю — Богом все­могущим клянусь, что говорю правду; однако есть у него и свои недостатки, в том числе и весьма не­приятные. Он бывает порою злорадным и мсти­тельным, временами врет, как самые отъявленные французские дантисты, и находит удовольствие в околпачивании людей...»

 

— А-а-а-а!!! — ворвался в комнату крик служанки.

— Елена Петровна!.. Елена Петровна... — влетела она вслед за криком.

Ее лицо было бледным, губы дрожали.

— Вам принесли почту... А тот чернобородый детина... вскрыл все конверты прямо у меня в руках!.. Сделайте с ним что-нибудь, умоляю вас, сделайте!!!

— Ну, полноте, дитя, успокойтесь, — Елена Петровна отложила ручку и попыталась подняться на ноги[41].

Горничная тут же бросилась к ней и принялась причитать, что ей нельзя вставать без разрешения врача... В ответ Е.П.Б. похлопала ее по руке:

— Не переживайте так. Многие вещи иные, чем кажутся, я повторяю вам это в сотый раз. Держите себя в руках, не верьте в миражи и пообещайте быть мужественной...

Горничная нерешительно вытерла слезы и едва заметно улыбнулась:

— Oui, madame[42]...

— Тогда бегите, дорогая... и держитесь подальше от ваших трансов!..

— Oui, madame!.. — донеслось уже из коридора...

Некоторое время Е.П.Б. сидела неподвижно с закрытыми глазами, расслабившись в кресле, а потом взяла недописанное письмо и прочла неоконченный абзац:

«Теперь о Джоне Кинге — этом короле озорных негодников... Беда в том, что никогда не знаешь заранее, что этот тип выкинет в следующий раз. Когда сегодня принесли почту, он распечатал каждое письмо, прежде чем почта­льон успел их вручить. Моя служанка, обладающая удивительными медиумическими способностями (ве­роятно, столь же удивительными, как и ее глу­пость) и целыми днями пребывающая в трансе, дематериализуя на кухне все подряд, вбежала ко мне в спальню чуть не плача, бледная от страха, и поведала мне, что “тот чернобородый детина-дух вскрыл все конверты прямо у нее в руках”»[43].

Е.П.Б. отбросила письмо, словно порезавшись о жесткие слова... откинулась на спинку кресла[vii]. Мерно тикали часы... Время шло... Ей было необходимо написать еще о Джоне Кинге и спиритуализме[viii].

Е.П.Б. вздохнула и повертела в руках перьевую ручку... придвинула бумагу.

Что еще написать, да и как? Более двух месяцев назад она многократно описывала Лилпитту глубину мошенничества Холмсов, всячески предостерегая от траты денег на их финансовую поддержку. Должно быть, скрепя сердце генерал все же решился на проверку и, скорее всего, связался с людьми, которые рассказали ему о разоблачении Холмсов Робертом Дейлом Оуэном, бывшим конгрессменом. Вполне возможно, генерал общался также и с Элизой Уайт, бывшей сообщницей Холмсов. Кто знает, может, генерал в той или иной мере сумел восстановить даже «сеанс спасения», когда Е.П.Б. с помощью М:. и его силы произвела перед скептиками материализацию вместо утративших всякие способности Холмсов (чем воскресила веру в этих «медиумов» и до смерти перепугала их обоих). В каком же свете теперь предстало перед генералом слезливое обращение Холмсов к «истинным спиритуалистам», в котором Нельсон и Дженни всячески описывали свою нужду и просили о материальной поддержке (не разглашая, впрочем, что на вырученные деньги собираются купить породистую лошадь и кабриолет, чтоб с комфортом ездить в свою загородную усадьбу)[44]?

И вот (осудительно качая головой относительно Холмсов), генерал использует весь обретенный опыт лишь для того, чтоб распахнуть свои «духовные» объятья перед Джоном Кингом, «королем негодников» и «плутом», видимо, одурманенный стремлением обняться хоть с кем-нибудь[ix]. И если принять во внимание, что генерал далеко не единственный и далеко не самый показательный пример отсутствия здравого смысла, то можно ли удивляться, что в области спиритуализма с большим комфортом прорастают поганки вроде доктора Чайлда?[45].

Осколок XIII. 1875 год, июль. Нью-Йорк, Ирвинг-Плейс, 46, I

 

Е.П.Б. устало сидела возле окна. Жаркий воздух овевал ее лицо, теребил волосы... В воздухе этом ей слышался далекий плеск речных волн, шелест листвы прибрежных деревьев и озорные крики детей. Словно нянечка, в полудреме присевшая в тени ивы, — так же покачивалась Е.П.Б. на волнах прилетевших издалека образов...

 

Был жаркий полдень, облака расплывались в небесах потеками пломбирной пены. Четверо ребят резвились у берега реки — трое подростков и младший брат одного из них... Ребята ныряли в воду с разбега, а мальчуган играл с корабликом из дубовой коры. Но вот — старшие поплыли к недалекому островку, а младший растерянно посмотрел им вслед.

— Уильям не умеет плавать... — донеслось до него.

— Уильям не умеет плавать... — прилетело следом.

Мальчик насупился и пустил кораблик вдоль бирюзовой волны.

— Уильям-трусишка!.. Уильям-трусишка!.. — брат дразнил его вместе с остальными.

— Я не трусишка! — крикнул мальчуган сквозь навернувшиеся слезы.

— Уильям не умеет плавать!.. Уильям не умеет плавать!..

— Трусишка-плакушка! Беги-беги к мамочке!..

— Трусишка! Трусишка!!

Что-то упало на песок невдалеке... он сам не заметил, как рука отшвырнула кораблик. Ноги шагали к речке, словно заводные... В горле булькал комок незаслуженных слез... Ладошки мальчика сжались в кулачки.

— Ой, смотрите, Уильям снова нас пугает! Ой, как страшно! Ой, что же это будет?!..

Вода, словно пружина, подпрыгнула до его колен, потом и пояса.

— Уильям, ты сегодня глубже груди зайдешь или еще раньше перепугаешься?

Вода мягкой дугой вдавила внутрь его живот... словно холодный обруч, охватила она грудь... какой холодный... какой холодный обруч...

Смех с противоположного берега. Смех, словно кашель... Обняла... вода его обняла, и дно уходит из-под ног... скользит под ногами.... Он словно облако, проплывающее над песчаными дюнами. Вдох... вода над ним... вода вокруг него... холодное дно под ногой. Толчок... расступившаяся перед лицом волна. Рот судорожно хватает воздух, руки бьют по воде, вспугивая тучи бабочек-брызг. Новая волна сомкнулась над ним и раскинулась веером солнечных лучей. Снова песчаное дно под ногами... такое твердое... такое холодное. Горячие слезы в глазах, слезы, тут же смытые. Новый толчок, новый кашель-вдох, новые брызги... И снова падение в веер зеленых лучей... в такой тугой, неподатливый веер... Как тяжело прорываться! Вдох-кашель, удар волны в лицо... горячие слезы, холодное дно, захлестывающие волны... с берега они казались совсем маленькими. Борьба, борьба... кашель-отчаяние. Нога оступается, дно выскальзывает, вскрик пузырьками несется вверх... И он — с ним... Он машет руками, словно крыльями стрекозы... Как тяжело махать ими в густом зелено-золотом сиропе. Пальцы рук скребутся по холодному дну, хватаются за водоросли, вырывают их... песок трещит на зубах... все тяжелей движенья... Так хочется отпустить прожигающее грудь удушье. Прилечь на дно и отпустить... и отпустить... и... О, нет. Толчок ноги... шуршанье волн... Вдох-спазм, вдох-хрип... бабочки-брызги... радужные сполохи... Захлестывающая волна...

...Какая сила в этом тщедушном мальчугане, на сколько же ее хватит?..

Вдох-кашель... слабеющие ноги, слабеющие руки... тугой зеленый веер.

Вперед! Вперед, мой мальчик!..

Вперед... Ускользающее дно, качающееся... темнота, словно дыры в горящей бумаге... все меньше сил... Вдох-кашель... Дно... дно... дно, качающееся, но держащее. Волна, расступившаяся перед ним. Схлынувшая с лица... схлынувшая с плеч. Дошел. Сумел. Дрожащие колени. Подкашиваются ноги... Как темно... Он падает... снова падает в волну, но старшие ребята, смущенные и молчаливые, уже рядом. Подхватывают его под руки, выносят на берег. Его рвет... страшно рвет речной водой. Но он все же на берегу. На том самом берегу... которого он достиг[46]...

 

Мальчику восемь. Он только что оправился от тяжелой болезни...

Снова лето, снова в небе пломбирные облака. Он читает «Откровение Иоанна Богослова», напрягшись, как струна, в попытке разгадать значение сокровенных строк. Но как может этот мальчуган читать «Откровение», если никто не учил его читать?..

Мальчик листает толстую отцовскую библию взад и вперед, сопоставляя различные части в поисках ключей. Только что он был в «Откровении» и читал в описании Ангела: «...из уст Его выходил острый с обеих сторон меч», однако минутой позже он был уже в послании Павла к евреям: «Ибо слово Божие живо и действенно и острее всякого меча обоюдоострого: оно проникает до разделения души и духа, составов и мозгов, и судит помышления и намерения сердечные»[47]. Только что он читал из «Откровения»: «Ему, возлюбившему нас и омывшему нас от грехов наших Кровию Своею...», но тут же переходил к первому посланию Иоанна: «Если же ходим во свете, подобно как Он во свете, то имеем общение друг с другом, и Кровь Иисуса Христа, Сына Его, очищает нас от всякого греха». Только что читал: «Побеждающий наследует все, и буду ему Богом, и он будет Мне сыном», и тут же возвращался к посланию к евреям: «Вот завет, который завещаю дому Израилеву после тех дней, говорит Господь: вложу законы Мои в мысли их, и напишу их на сердцах их; и буду их Богом, а они будут Моим народом».

Вечер... Мальчик на том же месте... В его руке книга по розенкрейцерству. Утро... книга по месмеризму.

...Так много вопросов... так много похожих мест... так много следов Единой Мудрости.

 

— Елена Петровна... — голос Олькотта едва дотянулся до ее сознания... Тих, как тих этот голос.

Открытое окно... жаркий воздух, садящееся солнце. Рядом с Олькоттом стоит высокий мужчина.

Идущая из самых глубин души улыбка тронула губы Е.П.Б...

Как же ты вырос...

...мой родной мальчик.

— Елена Петровна, позвольте представить вам... Уильям Джадж[48].

Осколок XIV. 1875 год, июль. Нью-Йорк, Ирвинг-Плейс, 46, II

 

«Не сохраняет ничто неизменным свой вид; обновляя вещи, одни из других возрождает обличья природа. Не погибает ничто — поверьте! — в великой Вселенной. Разнообразится все, обновляет свой вид; народиться — значит начать иным быть, чем в жизни былой; умереть же — быть, чем был, перестать; ибо все переносится в мире вечно туда и сюда; но сумма всего — постоянная».

 

— Пифагор указывал, что душа живых существ бессмертна и, словно вода из одного кувшина — в другой, переходит из умирающего тела в рождающееся (с промежуточными остановками, о которых мы поговорим позже). Также он отмечал, что все происходящее в мире повторяется через определенные промежутки времени и ничего нового не происходит вообще. Получив посвящения как у дельфийских жрецов, так и у Ключников «Божьих Врат»[49], он сделал центром своего учения понятие гармонии, характерное для каждого наследника мудрости Аполлона — внутренней Потенции искусства, света и соразмерности.

Борьба «небесной мудрости» с «земной» кульминировала уже в учении давнего предшественника Пифагора — Орфея, который пытался реформировать чисто фаллический культ вакхов, в награду за что был растерзан толпой менад. Продолжая его стремления открыть людям глаза на двуполюсность творческой энергии (ибо что создашь, дабы ничего не разрушить, или что разрушишь, дабы не создать новое?), Пифагор возводит на место краеугольного камня принцип двуединства Аполлона и Диониса — как основу существования Космоса... Кстати, он первый назвал этим словом Вселенную.

«Верховным Божеством» Пифагор почитал огненное Единство, пребывающее в самом средоточии Космоса. Впитывая потоки пустоты, окружающей Центр, это пламенное Целое делает реальностью множественность миров, состояний и качеств. Помня, что каждый знающий оккультист полагает Центр везде и нигде, следует обратить особое внимание на данные представления Пифагора.

Стройная красота Вселенной, по его мнению, осуществляется через согласование двадцати противоположных ее частей, или начал: предел и беспредельное, покой и движение, прямое и кривое, мужское и женское, хорошее и дурное, чет и нечет, правое и левое, единое и множественное, квадратное и разностороннее, свет и тьма.

Кроме известной всем системы чисел, с помощью которой Пифагор описывал Космос, немалое значение он уделял постижению сущего через звук: музыка стала в его глазах лучшей бессловесной проповедью. Пифагор утверждал, что музыка обладает способностью поднимать душу по ступеням восхождения и открывать высший порядок, скрытый от взоров невежд, поэтому учил своих последователей внимательно вслушиваться в «гармонию сфер» — во вселенское звучание космического строя.

Но ни музыку, ни постижение законов чисел не принимал Пифагор за достаточное в духовном развитии. Его ученик обязан был строго следить за собой и, заглядывая в свое сознание, словно в зеркало, проверять тональность звучания совести. «Что преступил я? Что натворил? Какой не выполнил долг?» — такими вопросами должен был он начинать и заканчивать каждый день.

Как волы одного стада разбредаются в стороны, если засыпает погонщик, так и мысли расходятся в непредсказуемых направлениях, если растворяется осознанность. Настоящее предоставляет достаточно сложностей для немедленного решения, однако люди предпочитают отпускать свой ум в поля воспоминаний или мечтаний. Можете представить себе вола, питающегося воображаемой травой? Или путника, который утоляет жажду воспоминанием о воде?

Каждому оккультисту следует осязать то столкновение противоборствующих сил, которое происходит в его мыслях, желаниях и чувствах ежесекундно, и учиться приводить их в равновесие именно в настоящем. Труизм, говорящий, что, если человек не может перестроить свое мышление по принципу гармоничности, он притягивает к себе дисгармоничные силы, — разворачивается очевидностью психофизики. Гармоничное сознание воспринимает происходящее достаточно полно, поэтому самые «неприятные» моменты видит как возможность к улучшению, то есть радостно. Излучения радости окружают его и вдохновляют окружающих проявлять аналогичные энергии. Дисгармоничное же сознание видит мир через призму обид — крайне узко и извращенно. Ввиду этого самое мало-мальски неблагоприятное стечение обстоятельств воспринимается им как издевательство и насмешки конкретных людей; ненависть и подозрительность отталкивают от него все живое. Оно остается в одиночестве в коконе собственного страха, и, так как сверкание его духовных сил постоянно слабеет, становится лакомым кусочком для бхутов и пишачей.

Немалое внимание Пифагор уделял испытаниям своих учеников, взращивая в них неусыпную чуткость и настороженность. Кто осознавал, что испытание никогда не заканчивается, преуспевал[x]. Осязая всю ответственность и драгоценность каждого момента, такой ученик направлял углубленные размышления[50] на ключевые вопросы оккультной философии. Обладая же непрестанной настороженностью и проникновением в суть вещей, ученик мог вести жизнь, способствующую установлению гармонии в мире.

Не могу не упомянуть крайне негативное отношение Пифагора к животной пище и внешней свободе[51]...

 

— Он происходил из семьи персидского подданного Гегесибула — богатого землевладельца. Хозяйство мало интересовало Анаксагора, его единственной страстью была наука. Особенно его поражало учение натурфилософов о закономерностях Космоса. Анаксагор всюду старался отыскивать признаки этого единого и совершенного строя Вселенной. Он отбросил старые сказки о солнце и пришел к заключению, что оно представляет собой огненную громаду. Рассматривая метеорит, он сделал смелое предположение, что небесные тела состоят из камня. Анаксагор первый объяснил причину солнечных затмений, изучал математику, работал над теорией перспективы и выдвинул оригинальную гипотезу возникновения жизни, предполагая, что «живые семена» были занесены на нашу планету из мирового пространства.

Особенно замечательной была выдвинутая Анаксагором теория первоэлементов мироздания. Тщательно изучая превращения, происходящие с пищей в пищеварительном тракте, и размышляя над ее разложением на составные элементы, Анаксагор сделал вывод, что существует общая, не видимая для глаза материальная основа, которая содержит в себе начало всех вещей. Хотя, в отличие от Парменида, Анаксагор говорил не о едином мире, а о многих «вещах», он признавал его теорию неуничтожимости бытия. Сколько бы ни делились первоэлементы, мы никогда не можем прийти к ничто, к абсолютной пустоте.

В ответ на сетования родных о том, что он забросил отцовское имение, Анаксагор отказался от своих прав в их пользу. На упреки, что он покидает отечество, Анаксагор отвечал, что его истинное отечество — небо. Он все больше убеждался, что только Разум есть истинный устроитель всего и Он один превращает куски мрамора в статуи и храмы. Вся человеческая культура — плод Разума. «Никакая вещь не возникает и не уничтожается, но соединяется из существующих вещей и разделяется». Отметьте, что этот основополагающий постулат должен быть принят любым мало-мальски преуспевшим оккультистом.

Наблюдая постоянные метаморфозы, которые происходят с окружающими нас явлениями, можно прийти к выводу, что, говоря о явлении, мы говорим лишь о ярлыке, который наклеили на него наши деды. Говоря «дерево», мы подразумеваем некоторое растение, плоды или, в лучшем случае, будущую мебель. Однако семя; вещества, впитанные корнями из земли; лучи солнца, дававшие дереву силы дышать углекислым газом, выдыхая кислород, — все это остается для нас сокрытым. И если бы мы обладали достаточной силой, чтоб вернуть питательные вещества земле, лучи — солнцу, а углекислый газ — вулканам, животным и фабрикам, мы бы с изумлением обнаружили, что дерево... исчезло. Без опоры на массу «посторонних», совершенно не присущих ему факторов, ничто не способно проявиться в мире форм. Развитая в достаточной степени Запредельная Мудрость (если мы, конечно, говорим о пределах возможностей земного интеллекта) освобождает человека от любого цепляния за объекты иллюзорного существования: стремление «владеть» чем-либо в этом мире равнозначно желанию вцепиться пальцами в морскую волну и таким образом удержать ее от накатывания на берег.

 

— В своих ключевых умозаключениях Платон выводит концепцию Всемирного Закона, способного отображаться в волнах материи разнообразием материальных форм. Как природа магнита сама по себе располагает железные опилки определенным рисунком, так и Закон самим своим существованием вызывает в волнах хаотической материи определенную организованность. И как магнит может намагничивать самые крупные опилки, так и Закон может передавать способность организовывать самым развитым представителям материального мира. Как намагниченные железные частицы имеют свойство располагать менее крупные опилки вокруг себя новым рисунком, подобным рисунку, который создавался магнитом, — так и Высшие природные силы организовывают из первичного состояния Материи весь видимый Космос.

Закон человеческий, по представлениям Платона, должен отображать не что иное, как Закон Вселенский, и регламентировать жизнь общества в соответствии с тем, как Вселенский Закон регламентирует бытие Космоса. И если мы запасемся достаточной наблюдательностью, то обнаружим всю Дхарму буддистов (равно как Упанишады и все прочие Учения, которые вслед за Шанкарачарьей можно смело назвать «тем, что разрушает невежество») в принципах построения и функционирования окружающего нас мира. Например, наблюдая, как наше тело заживляет рану, мы можем написать самый лучший, самый полный и самый разумный свод правил для будущей Общины. Наблюдая за тем, как вода преображается из одного состояния в другое, мы можем вывести принципы идеального отношения к так называемой собственности. Наблюдая за песнями птиц, мы можем осознать, что есть идеальная молитва, а созерцая жизнь скального цветка, можем бесконечно описывать проявления качеств Устремленности и Мужества. Извечная Мудрость жива во всем вокруг нас, и если, открывая глаза, мы видим нечто иное, дело лишь в несовершенстве нашего восприятия.

По сути, ни одно Учение не является неким Откровением, которое Дано людям, но представляет собой Отражение изначально существующей Гармонии, выраженное в символах, доступных человеческому восприятию. Сама же Гармония не может выступать в роли Чьего бы то ни было «изобретения» (потому что существовала за мириады манвантар до Индивидуальности, узревшей Ее). Но наоборот — именно Эта Индивидуальность есть Ее «изобретение», плод ни на секунду не прекращающихся стараний привести каждое сознание к Просветлению, другими словами, — к способности лицезреть Истину, на что бы ни был направлен взгляд.

Являясь трезвым ученым и великим оккультистом, Платон подвергал каждое свое откровение глубочайшему анализу, подобно тому как ювелир изучает принесенное ему золото с целью установить его чистоту. Пути данного анализа, приемы, которые применял Платон, и лучшие аргументы, которые поднимались в его сознании, можно найти в каждом из его «Диалогов».

Называя Закон Добром, Платон отводил каждому ищущему Истину один удел — наполниться Добром, вместить Закон, оставив эгоизм и самость как помрачение, болезнь ума (который, в соответствии с его мировоззрением, суть распятый в материи многочисленными страстями дух).

Осознавая взаимосвязанность всех явлений, Платон рассматривал человеческое сообщество как единый организм, в котором каждая клетка является дополнением к соседним. Естественно, такой подход обличает любое преуспеяние одного человека за счет других как нарушение Высшей из Основ, ставящее под угрозу благополучие жизни всего общества.

В своей роще, посвященной Академу, Платон изо дня в день все более детально описывал мир форм как мир теней, сравнивая людей, его населяющих, с закованными в кандалы узниками. По его мнению, каждый из них вырос на пороге пещеры и с детства видел лишь тени, отброшенные на стену перед его глазами, — собственные и тех полубогов, которые проходят мимо входа. Если одного из таких узников расковать и повернуть к свету, он лишь ужаснется и в панике уверит себя, что это ложь и колдовство, а правда в том, во что он верил раньше. После серой, полутемной пещеры солнечный свет покажется ему ужасным, и бегом вернется он к созерцанию привычных теней, искренне полагая, что лишь в них — здравие рассудка, а в том, что он увидел вне пещеры, — помрачение и безумие. Именно поэтому Платон отмечал, что, познав природу вещей, необходимо учить людей сначала вглядываться в тени, изучая их, затем — смотреть на отражение в зыбкой воде, после — на отражение в твердом металле, и уж после всего этого — пытаться увидеть саму реальность таковой, какая она есть.

Стремясь открыть человеку истину, прежде всего его нужно научить ровному отношению к помрачающим ум факторам, таким как страстное желание, печаль или радость. До тех пор пока радость, горе, любовь или ненависть возникают и исчезают в уме человека под воздействием внешних обстоятельств, он не готов воспринимать даже относительную истину, не говоря уже об абсолютной[52]: ведь воспринятое он будет толковать в зависимости от собственной эмоциональной реакции. И обстоятельства, принесшие боль, обернутся в его восприятии интригами нечисти, а те, которые подарили наслаждение, — дарами Небес. Перед тем как постигать какую-то абсолютную истину, человек должен приобрести внутренние чувства, которые никогда его не обманут. «Человек, познай себя», — мир не знал более высокой и важной истины с того самого времени, когда дельфийский оракул возвестил ее вопрошающему.

Тот же «искатель», который принимает свое восприятие мира за мироустройство, погрязнет в трясине самообмана, поглощаемый зависимостью суждений от желаний. Он станет подобен чтецу, проделавшему долгий путь в Александрийскую библиотеку за книгой об Истине и получившему свитки на неизвестном языке. Если свитки будут красивы, с ровно написанными буквами и искусно выполненными рисунками, чтец почувствует слезы благоговения на своих глазах. И даже если библиотекарь случайно выдаст ему книгу о том, как правильно заковывать рабов, стоящих на коленях, чтец решит, что речь идет о правилах молений. И наоборот — если будет видно, что книга написана в спешке, если на страницах бумаги будут кляксы чернил и следы засохшей крови, чтец сморщится и в отвращении отбросит ее, даже если писал ее Посвященный, которого от смерти отделяло всего несколько часов. Однако чем больше человек будет понимать язык, на котором написана книга, тем меньше на него повлияет ее внешность. Чем глубже человек воспримет Закон, тем меньше внимания уделит он как отвращению к боли, так и влечению к радости, которые обусловлены внешними обстоятельствами. Он будет знать, что все ощущения, воспринятые через зрение, слух, обоняние, вкус, прикосновение или же интеллект, постоянно видоизменяются и лишь Закон, в соответствии с которым происходят перемены, остается неизменным.

Углубившись в самоанализ, испытатель неизбежно заметит неустойчивость мысли. Но, выявив причины, которые расшатывают ее, и нейтрализовав их, он может утвердить мысль в устойчивости. Так, винодел, обнаруживший неустойчивость винной бочки, осмотрит ее со всех сторон и подложит столько камней, сколько необходимо, — потому что, зная о труде Природы и виноградарей, он понимает, насколько абсурдно расплескать сок по подвалу лишь из-за плохой фиксации винной бочки. И, установив ее надежно, винодел удалится, зная, что время является последним необходимым ингредиентом.

Как вино несет в себе результат многочисленных преображений, происходивших с растущим на лозе виноградом, так и Мудрость становится плодом многочисленных преображений мышления и мировоззрения человека... И как вино мало походит на виноградные грозди, так и Мудрость мало походит на догмы и парадигмы, с которых путь к Ней начинается.

Относя Мудрость к миру неизменных эйдосов, догмы и парадигмы Платон называл ее земной тенью, очертания которой исказил эгоизм и производные от него помрачения. По мнению Платона, ничто из находящегося в мире эйдосов невозможно найти на земле. Мудрец, превозмогший власть временного и частного, становится подобен отважному путешественнику, который достигает изумительного мира, превосходящего все мыслимое и описуемое. Перед его внутренним взором открывается бесцветная, без очертаний, неосязаемая Сущность — подлинно существующая, зримая лишь кормчему души и одаряющая его истинным Разумом. Все разнообразие материального мира познается лишь благодаря этой Сущности, Благу, которое некогда дало ему бытие, но которое находится за пределами любого существования, — превышая его достоинством и силой.

Высшая цель мудреца на земле, по Платону, состоит в том, чтобы постоянно готовить себя к смерти своих материальных элементов, ибо тело, как цитировали орфики, лишь гробница. Мудрец должен быть непреклонен перед внешними обстоятельствами и держать твердый контроль над двумя из трех частей души — аффективной и чувственной, чтоб они, словно дикие животные, не бросались на кормчего души — разум.

Осознавая человеческое сообщество как искаженный помрачениями отпечаток более высокого архетипа, Платон допускал лишь предположения о том, как выглядел бы мир «Идеального Полиса». Следуя завету древних мистерий, Платон отводил главенствующую роль в этом Полисе философам, то есть людям, которые победили в сражении с иллюзиями самости — разрубив гордиев узел «материального эго» смертью земного человека и воскрешением небесного.

Для каждого вступающего на путь оккультизма важно понимать неизбежность собственной смерти во множественных испытаниях. Этому моменту уделяет должное внимание очень мало из тех, кто полагает, что являет собой достойный материал для грядущего чела. Однако смерть человека, вступающего на Путь, неизбежна: ведь он полон догм, закостенелого мышления и самолюбия — всего, чему предстоит умереть крайне мучительной смертью. И многочисленные «ушибы», над которыми имел возможность поохать уже каждый из вас, — ничто по сравнению с бездной морального помрачения, которой испытывается любой достойный кандидат. Его «негативная», а потом и «позитивная» карма поочередно спускаются с поводка — поэтому человеку, прочитавшему лишь пару книг по спиритизму, сложно представить, какие монстры поджидают его в неизведанных пещерах ума. Наименее лицеприятные картины его прошлого (в которых он может увидеть себя вовсе не Аполлонием Тианским) могут заливать его сознание ужасом именно в те моменты, когда его оценка проходимого пути колеблется между «отлично» и «замечательно». Восхваление его качеств одними людьми может чередоваться с поношением этих же качеств другими. Словно кувалда обрушивается на трухлявые балки старого жилища — так же обстоятельства жизни будут изничтожать все отжившее внутри его личности. И лишь не сломившись в самом страшном из испытаний — искушением (когда все демоны покажутся усмиренными, а все высшие сиддхи — развитыми), кандидат может доказать свою пригодность. Однако в любом случае та энергия, которая наречется «чела», будет иметь столь же мало общего с человеком, вступавшим на Путь, сколь мало общего имеет алмаз с куском антрацита. И поэтому неизбежность медленной и мучительной смерти кандидата на ученичество не подлежит сомнению; под вопросом остается лишь его воскресение как духовной «личности», в которой от «личности», в ее прямом понимании, осталось одно название.

«Никогда, — утверждает Платон, — не будет процветать государство, если его не начертят художники по божественному образцу».

Познавшие мир эйдосов, философы посвящают свои жизни тому, чтобы привести к нему других жителей Полиса через правильное воспитание. Как мать терпеливо и ласково в тысячный раз повторяет своему чаду простейший труизм, так и философы не устают обучать граждан Полиса познанию Законов Единой реальности. Но как мать, кроме терпимости, являет также строгость и непреклонность, так и философы должны уметь определять ряд книг, вещей и зрелищ, которые не должны быть доступны для неокрепшего сознания горожан[xi]. И так, отражая на всех окружающих свет Вселенской Гармонии, философы постепенно приводят людей к способности видеть, что Космос — прекраснейший из феноменов, а его Демиург[53] — наилучшая из причин.

Творя целостный мир по образу эйдосов, Логос наделяет хаотическую материю чертами собственного совершенства. Все бытие Космоса являет антипод случайному объединению материи. Вселенная сотворена как единое живое существо, осеняемое Единой Мировой Душой, которая из эона в эон ласкает в своих руках двуликого Януса — с печатью вечных архетипов на одном лице и непостоянством земного бытия на другом[54].

Однако увидеть все это в трудах Платона настолько сложно[xii], что даже те исследователи и знатоки греческого, которые переводили многие из «Диалогов», вообще не понимали, о чем идет речь[55]...

Осколок XV. 1875 год, 7 сентября. Нью-Йорк, Ирвинг-Плейс, 46 — монастырь Галаринг-Шо

 

Молодой монах изменился... Теперь ему было уже около шестидесяти, у его глаз появились глубокие морщины, а серебро ауры наполнил изумрудный отлив.

Изменилась и вишня во дворе монастыря... Она словно присела, кора на ее стволе потрескалась, а желтеющие листочки казались уставшими.

Изменились созвездия на небе... Вместо весенних, нетерпеливо мигающих светлячков, за облаками тлели холодные, отрешенные от всего мира угли.

Не изменилась лишь она — маленькая девочка, скрестившая ножки под неторопливым дождем из желто-красных овальных листочков. Она все так же распознавала, как Мироздание проникает в нее с каждым вдохом и как часть ее самой отходит к Мирозданию с каждым выдохом.

Когда-то воздух, вбираемый ее кровью, был почвой, бережно укрывшей маленькое древесное семечко. Почва заботливо кутала будущее дерево, дарила ему защиту от холодов... И когда весеннее солнце взошло на небе, тоненькие корешки любопытно прорезались из семечка. Росточек рос, пил силу из материнской груди, запивал озоном из грозовых туч, нежился в лучах солнца и луны... А когда листва распустилась на его ветвях, то все, ранее бывшее землей, тучами, лучами, стало выдохнутым им кислородом.

Елена чувствовала, как этот кислород, бывший ранее далеким деревцом, вливался в ее легкие, чтобы стать ею... А то, что минуту назад было у нее в крови, улетало прочь едва заметным выдохом. Так кем была она? Каким существом могла назваться, если все, чем она стала, раньше было растениями, землей и солнечным светом? Она вдыхала — и часть воздуха становилась маленькой Еленой, она съедала яблоко — и часть яблока становилась маленькой Еленой, она выпивала воду — и часть воды становилась маленькой Еленой... Она внимала голосу своего Учителя — и часть слов, которые Он произносил, оставалась в ней. Она жила среди людей — и часть того, кем они были, становилась ею. Где была граница между ней и яблоком? Где была граница между ней и другими людьми? Не было ли все в мире взаимообусловленным? Разве можно было хоть что-то представить себе как независимое, отделенное от других? Разве можно было провести четкую границу между вдохнутым воздухом и телом... между услышанным словом и умом... между медиумом и проникающим в него элементарием?..

...Словно удар в грудь сбил дыхание маленькой девочки.

...Словно туман, пропитывающий лес, все ее тело наполнила боль. Сострадательный и теплый взгляд монаха уплыл далеко... Из-за стен монастыря, ставших вдруг призрачными, проступили семнадцать стульев, расставленные в три ряда... Приоткрытое окно, несколько огненно-рыжих листьев на паркете... занавеска, подрагивающая от дыхания гуляющей по улицам осени.

...Альбом с газетными вырезками лежал на полу. На маленькой девочке снова были одеты большие, грузно сидящие одежды. Словно в рисунках Леонардо[56], облачалась она по утрам в этот тяжелый, неповоротливый, уродливо выглядящий костюм для того лишь, чтобы давление окружающей среды не истерло в порошок ее светлое «Я».

Девочка посмотрела на надпись, сделанную поверх газетной вырезки неуклюжим почерком: «Из Индии получено указание основать философско-религиозное общество и найти для него название — также избрать Олькотта». Как красиво умела писать ее рука, не будучи стиснутой этой перчаткой из плоти...

 

«Елена Петровна... первые гости пришли. Приглашать?..»

«О нет, дорогой Уилл, до этих твоих слов еще целая вечность. Возвращайся во плоти, друг мой... а пока оставь меня...»

 

Мерно колыхалась занавеска — словно полоса тумана ползла с пологой горы. Маленькая девочка вновь выскальзывала из давящих объятий и устремлялась к Галаринг-Шо, туда, где спокойный взгляд ее друга согреет теплом и пониманием...

 

Собрание Коганов давно закончилось, но вот уже несколько дней Е.П.Б. помимо воли возвращалась к воспоминаниям о нем, вновь и вновь переживая за судьбу их миссии-на-Западе. Им нужен был свой журнал... и хороший редактор. Такой получился бы из Олькотта, однако он не по назначению использовал свой аналитический ум и запросил семьсот долларов жалования[57]. Сама же Елена Петровна не имела для этой должности ни выдержки, ни времени, ни брони на сердце. Бедный Джерри Браун, предоставивший им страницы своего «Spiritual Scientist»[58], мало чем мог помочь там, где был необходим голос полномасштабного издания.

Обращение Братства Люксор, инспирированное Учителями Олькотту, никем не было воспринято всерьез; и даже Олькотт пребывал в полной уверенности, что написал его «...собственноручно от начала и до конца, совершенно независимо от внешнего воздействия». Непостижимо, каким аналитическим приемом пояснил он тот факт, что акростих, сложенный из первых букв шести строк послания, составил Имя его Учителя-копта, а само Братство указало подписать послание: «От Комитета Семи, Братство Люксор».

Очень непроста жизнь того оккультиста, который не понимает, что, как только кандидат на ученичество начинает подвергаться испытаниям Кармой, он, словно в луче маяка, оказывается в поле Влияния Того, кто, возможно, станет ему Учителем. Словно железная стружка рядом с магнитом, он неизбежно перенимает Его качества; и слова: «Я открыл... Я нашел... Я проник в суть...», произнесенные таким человеком, будут выглядеть ничем иным, как кощунством.

Несмотря на то, что зеркало отражает солнечный свет, оно не является его источником; и если некто вздумает выдвинуть теорию о том, что светимость присуща самой зеркальной поверхности, ничего, кроме недоумения окружающих, он не получит... Однако эти же люди умиленно аплодируют, когда слышат «научное»: «Мною открыто...», являющееся полнейшим абсурдом, принимая во внимание, сколько поколений изобретателей насыщало тонкие слои пространства своими озарениями. По большому счету, человек, решивший, что именно он что-то открывает, подобен тому, кто думает, что его отрубленная кисть неплохо справится с рисованием портрета. Такому человеку действительно есть чему поучиться у отрубленной кисти: ведь если ей удастся вновь стать частью руки, она будет с радостью исполнять любые указания и даже не подумает роптать, что мозг пренебрегает ее волеизъявлением и не спрашивает, как лучше держать гвоздь[59].

Олькотт же... Должно быть, услышав о необходимости определенной подписи не из разверзшегося неба, а из облака табачного дыма, он принял эти слова за очередную «эксцентричную выходку» одной (как он был уверен) хорошо ему известной дамы. При всей мощи некоей несломимой уверенности, корни которой, будто водой, питались временем[60], Олькотту и в голову не пришло, что у ситуации могло быть только два пояснения. Или Е.П.Б. говорила правду — и тогда действительно происходило некое инспирирование по совершенно неведомым ему законам, когда записи, произведенные без потери осознавания себя как личности, вполне могли оказаться «сделанными под диктовку»... Или же Е.П.Б. лгала — и тогда ни Братства Люксор, ни великих Учителей не существовало, а все, чему он верил, на поверку оказывалось лишь искусными проделками сильнейшего в мире медиума.

...Как же могла весть, пламенем вложенная в сердце одной маленькой девочке, найти отклик во всем западном человечестве? Ведь даже в людях, наиболее созвучных этой вести, могучее сияние отражалось хилым, припадающим на все шесть лап светлячком... Конечно, слабое попискивание не могло ничем помочь там, где нужен был оглушающий рык: если кто говорит шепотом — как услышат его люди, фривольно болтающие невдалеке? А ведь именно такая болтовня происходила в печатном мире Америки — ничто переливалось из пустого в порожнее, гипнотизируя отупевших читателей «сенсационностью» изощренного словоблудия. И потому манера подачи нового провозвестия меньше всего должна была походить на усыпляющий перезвон хрусталя, но — на удар огромного гонга... И даже озлобленность, которую этот удар мог вызвать, была лучше нынешнего отупения.

Елена Петровна помнила цветы страдания в ауре Кут Хуми, с мягкой улыбкой говорившего ей о решении Коганов — эксперимент не остановили, однако надеяться его участники могли только на собственные силы. Для Братства, в котором сознания Учителей много больше походят на Единое, такое разделяющее решение было такой же единой болью. Имей эксперимент хоть малый шанс на успех, Братство поддержало бы его... однако факты не обнадеживали. На чем основывалась вера ее мудрого Учителя? На чем основывалась надежда открытого сердца Кут Хуми?..

Однако, что бы ни было их верой, избранный некогда Путь обретал все больше сходства с канатом, а она — с паромщиком, который день за днем выбирал канат из воды, подтягивая Западный мир к берегам Индии...

 

...— Не стоит говорить, что древняя цивилизация, построившая пирамиды, может выглядеть ничтожной лишь в глазах своих деградировавших наследников. И что значение мер и пропорций, которые применялись древними архитекторами, будет понято лишь тогда, когда на величественные строения перестанут смотреть, как на огромные, вытесанные человеческим невежеством гробницы...

Генри Фелт, инженер и архитектор, читал лекцию об утраченном каноне пропорций египтян, греков и римлян перед небольшой аудиторией. Уже была ночь, окна прикрыли. Елена Петровна смотрела на сложенный пополам листок бумаги в своих руках.

«А хорошо бы образовать общество для такого рода исследований», — было написано на нем мелким и в то же время размашистым почерком Олькотта.

Утвердительный кивок в ответ взглядам Олькотта и Джаджа.

Твоя воля, о М:., да будет выполнена.

Осколок XVI. 1875 год, 9 сентября. Нью-Йорк, Ирвинг-Плейс, 46 — Вселенная

 

Теос.

София.

Теософия.

...Как пояснить?

С неба идет дождь.

В полях распустились цветы.

Гудят пчелы.

Это Теософия, выраженная в Действии.

Или:

На постели лежит исхудавший мужчина... Его все еще лихорадит, но доктор знает, что кризис миновал. Пару минут назад больной забылся тревожным сном, однако его тело продолжало неутомимо сражаться.

Или:

Ранение оказалось неглубоким, врач наложил два шва и успокоил раненого: «От такого не умирают. Лежите смирно, ваше тело срастит ткани».

...Откуда тело знает, как сращивать ткани? Откуда тело знает, как бороться с болезнью? Откуда вода знает, что при нагревании ей необходимо превратиться в газ, а при охлаждении — в твердое тело? Кто заложил в материю именно такую способность реагировать на внешние обстоятельства? Почему гуси летают клином[xiii]? Как бобер научился возводить сложнейшие постройки? Откуда крот знает, на каком расстоянии вырыть ямы для вентиляции своих змееподобных нор?

Если ученые ответят: «Эволюция», имея в виду развитие сознания, основанное на методе проб и ошибок, они тем самым утвердят разумность животных. А как иначе? Если бобер научился строить дамбы, это значит, что, когда миллионы поколений его прародителей одну за другой совершали безуспешные попытки, они были достаточно разумны, чтобы осознать: попытка закончилась неудачей, необходимо строить по-другому. Что может ответить на это ученый? Что не разум, но рефлексы бобра наделяют его навыками, достойными инженера-строителя? Поймет ли ученый, даже если услышит, что любое знание — начиная с знания крохотного ростка, как ему расти из семени, — является выражением Теософии, предвечной Мудрости всего Сущего? Что Теософия — это самая главная Основа, самое основополагающее Условие для выявления разнообразнейших психоматериальных феноменов, иными словами, Жизни? Что эта Бого-Мудрость подобна земле, которую необходимо насыпать на глину, чтобы посадить сад? Сады не растут на глине: корням деревьев надо хоть сколько-нибудь живительной почвы... Так же и материя не сумеет проявиться формами, если не будет направляема Мудростью, которая обусловит ее поведение в тех или иных обстоятельствах.

Человеческое тело не сумеет сформироваться в утробе матери, если за этим процессом не будет стоять Вселенское Знание Материи, как взращивать упавшее в нее Семя. «Рефлекс», — возразят ученые. «Откройте глаза», — ответит теософ. Как земля взращивает дерево из маленького семечка, как вода взращивает рыбку из маленькой икринки, как пространство взращивает звезду из облака сгущенного газа — так же и мать взращивает плод в чреве своем. Можно ли не видеть, как Единое Знание ложится на всякую материю Тенью обусловленного существования? Можно ли не видеть, что способность земли растить семя имеет основу в том же Знании, что и умение матери растить плод, и умение пространства растить звезду, и умение воды вырастить рыбку? И какое из этих умений выше? И какое из них ниже, если все они суть Одно, лишь отраженное в различных формах?

Тео-София.

Высочайшая Мудрость, стоящая за каждым человеческим вдохом, за каждым ударом его сердца, за каждым шевелением листка на дереве[61]. Все было бы мертво, не будь Ее. Все было бы пусто, не заполни Она пустоту взаимозависимостью форм, когда изменение одной из них отражается на всех остальных без исключения[62].

«Дхарма», — почтительно склонятся буддисты.

«Рефлекс», — истерично выкрикнут ученые.

Но что будешь делать ты, теософ? Как пояснишь величие Неизреченного, чье высшее проявление в мире обусловленности — не более, нежели Его собственная Тень... Какие слова подберешь? С какого примера начнешь?..

 

Джентльмены, джентльмены, прошу спокойствия! Нам необходимо обсудить устав Общества и сформулировать его основные цели...

 

Словно из другого мира. Раздувшийся от важности Олькотт... бедный Джадж, не успевающий повернуть мысли присутствующих к истинной работе... Апостолы новой попытки, призванные донести человечеству все то же Учение.

Словно удары молота по торцу резца...

Словно удары резца по базальту...

И между двумя ударами — столетие.

Что может быть сложнее, нежели высечь петроглиф истинного Знания на базальте человеческого невежества?

Мир не ограничивается видимым. Увиденное не ограничивается воспринятым. Воспринятое не ограничивается осознанным... Но как живешь ты, человек? Словно умалишенный, смотрящий перед собой, но видящий лишь единственную точку на оконном стекле, — так же и ты принимаешь за мир, который огромен, будто зала дворца, шарообразное окончание булавочной головки, воткнутой в подушечку под названием «Наука». И как умалишенный не понимает, что для поддержания жизни необходимо выполнять ряд ежедневно повторяющихся действий, так же и ты не понимаешь, что нравственность — это не праздная «выдумка» древних бездельников, но перечень необходимых качеств, без развития которых невозможно отстраниться от гибели. Как сумасшедший, будучи оставлен без ухода медсестер, погибнет от обезвоживания уже через неделю, так и человечество, будучи покинуто Братством, падет в разврат самости и быстро исчерпает возможности своей планеты... ибо Природа может удовлетворить все его нужды, но никак не прихоти[63].

Кто, покупая два килограмма мяса, осознает, что в них вложено от десяти до тридцати килограммов пшеницы, — в то время как в Индии люди, как мухи, мрут от голода? Неужели подобное безумие, помноженное на непрестанно увеличивающееся население Земли, может привести к чему-либо иному, нежели вымирание всего, что есть на планете живого[64]? Что, кроме безумия, может сотворить человек, если его мышление не имеет основы в мудрости? Сколько простоит дерево, чьи корни не укоренились в земле?

О бедный, помраченный человек, обманутый своим собственным эго!!! Прими же, прими спасение! Как научиться молить тебя, чтоб отрекся ты от безудержных попыток погубить себя и весь мир?.. Что, кроме знания о том, как вести себя возле Огня, поможет тебе избежать ожогов и страшной гибели?..

Как же суметь пояснить тебе?..

Как же суметь?..

О Майтрейя[65]... Как?..

Осколок XVII. 1875 год, октябрь. Нью-Йорк, Ирвинг-Плейс, 46 — тонущий остров Посейдонис в Атлантическом Океане у северо-западного побережья Африки, около 10 000 лет до нашей эры[xiv]

 

Грохот волн сотрясал Башню до самого основания. Небо над ее шпилем, ранее обитаемое лишь птицами, было полно морских брызг, одичавшего ветра и серого вулканического пепла. Мощные порывы стихии размазывали вязкие потеки по резной мраморной облицовке, которая уже несколько тысячелетий украшала стены Башни.

За столом возле распахнутого окна сидел высокий мужчина со спокойным, очень глубоким взглядом. Его рука мерно покрывала лежащие перед ним листы бумаги изящными, орнаменту подобными письменами. Во всем положении его тела, в каждом его движении была видна та свобода, которая дается лишь суровой самодисциплиной и всеохватывающей внутренней мудростью.

Время от времени Башня содрогалась. Словно от страха, вздрагивали бумаги на столе, пощелкивала крышкой чернильница; однако камни, давно сросшиеся в стенах, выдерживали[66]. В такие минуты мужчина придерживал чернильницу и прикрывал глаза. Капли пота проступали на его лбу, но когда судороги земли заканчивались, взгляд его раскрывался все той же торжественной мощью.

Кобальтовые тучи[67] пламенели над самой Башней перевернутым океаном огня, а текущие внизу реки магмы наполняли комнату багряными, неспокойными тенями.

По утрам молчаливая помощница ставила на стол блюдо с высушенными фруктами и свежим молоком. Задерживалась на мгновение и спешно выбегала прочь, чтобы, вытирая слезы, присесть у двери. Придвигала к себе масляную лампу и брала в руки очередной лист манускрипта, который изучала на протяжении нескольких лет.

Так один день сменялся другим. Так проползали мимо недели, присыпая все пеплом и обволакивая смрадным запахом преисподней... Так заканчивалась летопись Посейдониса.

 

Хепт-Сафт, — услышала однажды молодая жрица, когда во время ночного созерцания она покинула оковы плоти. — Приди в Башню на краю моря. Вскоре ты понадобишься Мне.

В те дни Башня была прекрасна. Высокая, словно шпиль, выстроенная из черного базальта и украшенная резьбой по белому мрамору, она пробуждала благоговение и трепет. На верху ее (снизу подобный второму солнцу) сиял огромный дракон, на спине которого был закреплен зеркальный, постоянно вращающийся диск. С верхних балконов, которые спиральными кольцами охватывали Башню, открывался вид на лазурь океана и леса Посейдониса.

С тех пор прошло всего три года... Однако жестокая стихия, пробужденная некогда Падшими богами и потопившая Атлантиду, нашла их потомков и здесь. Куда бы ни переезжали атланты, какую бы часть света ни пытались обжить, Карма, словно стая волков, везде настигала их. Некогда приняв в борьбе между Служителями Света и братством Тени сторону последних, атланты были обречены до скончания веков пожинать плоды своего выбора. Некогда позволившие колдунам научить их использовать магию для удовлетворения низших страстей, атланты притягивали теперь разрушение к любому острову или материку, который становился им домом. Некогда не распознавшие истинной цели Падших и ставшие слепым орудием направляемого ими разрушения, атланты уже не могли избежать пламени Кармы, которое тысячелетиями выжигало их знания прочь. Плод произрастает из семени — и на яблоне не растут груши. Применившие Мудрость во зло, сеяли зло — и когда урожай взрастал, они пожинали страдания.

Остатки некогда божественной цивилизации удерживали вместе лишь Великие Учителя, которые из жизни в жизнь воплощались среди атлантов, спасая для грядущих поколений все, что было достойно спасения. Хепт-Сафт, с десяти лет покинувшая семью ради служения Истине, услышала зов одного из Них за три года до того, как проснулся Вулкан...

 

Хепт-Сафт... — величественный голос мягко, но непреклонно коснулся задремавшего сознания.

Вбежав в комнату, жрица увидела, как Учитель дописал несколько слов и перевернул последний лист... По Его лбу стекали капли пота, смешанного с кровью.

— Возьми, — Он улыбнулся ей уголками глаз и указал на рукопись. — Тебе пора.

О Учитель!..

Судорога страдания пронзила тело и сознание жрицы так, что она без сил рухнула на колени. Всю ее сковала ледяная дрожь. Ей казалось, что она умирает.

— Позволь мне остаться с Тобой... — едва слышно прошептала она.

— Остаться со Мной и умереть — легко, — был ей ответ. — Уйти и хранить Знание — сложно. Подымись. Подойди.

Словно во сне, жрица подошла к столу Учителя. На подносе лежали нетронутые фрукты. Молоко в стакане было едва пригублено. Новые слезы побежали по ее щекам.

— Я вернусь, — Его голос был, как всегда, спокоен. — Начинай искать Меня через пятьдесят лет. Пока Я буду ребенком, Мне будет нужна твоя помощь.

Жрица с огромным трудом, словно листы пергамента обернулись каменными скрижалями, прижала рукопись к груди.

— Это пояснения к «Беседам о Запредельной Мудрости», ты ведь долго изучала «Сердце Знания»[68]. Изучи эту рукопись и сохрани ее... а также позаботься о других, которые уже переправлены в Египет. Со временем мы построим более надежное хранилище... ведь карма Атлантиды почти исчерпана.

А теперь иди, милая. Даже Я не смогу удерживать стихии долго...

 

Когда Посейдонис отдалился на полпути к горизонту, чудовищный взрыв расколол его пополам. Обломки скал, величиной с дома, падали вокруг корабля, и волна цунами едва не перевернула его. Однако Хепт-Сафт все так же стояла на корме, прижимая к груди рукопись, укутанную в листы плотной кожи...

 

Елена Петровна, посмотрите, это основные задачи, которые мы избрали для Теософического Общества...

Е.П.Б., словно во сне, читала принесенные Джаджем записи.

— Выглядит неплохо, Уильям, только лучше написать, что основная задача — собирать и распространять знания о законах, которые управляют Вселенной. Миров много, и лучше сразу обозначить, что для всех законы едины...

 

Во двор глиняной лачуги вошла пожилая, немного уставшая с дороги женщина. Хотя солнце жарило немилосердно, ее шаги сохраняли утренний задор, а клюка размеренно протыкала километры дорог. Мальчик, игравший с вырезанными из дерева лошадками, внимательно осмотрел ее и показал язык. Женщина улыбнулась и присела рядом.

— Хочешь поиграть со мной? — спросил мальчик.

— Буду рада, — ответила Хепт-Сафт.

— Ты знаешь меня? — арабский скакун что было мочи скакал по пустыне, развернувшейся в детском воображении.

— Да.

— Ты пришла за мной?

— Да, Учитель.

— А ты принесла мне подарок?

Хепт-Сафт достала из тряпичной сумки сохраненную ею рукопись.

— Какие красивые рисунки, — детская рука скользила по рунам. В детском воображении вселенная обернулась горошиной, лежащей в сочном стручке обусловленности.

— Это все мое, — мальчик завернул рукопись в лист кожи и прижал к груди. — Хочу научиться так же рисовать. Ты мне поможешь?

Хепт-Сафт сложила ладони у сердца и поклонилась ему...

 

— Я искала перерождение своего Учителя почти восемь лет. Я надеялась найти его в Египте, но ни царские дети, ни крестьянские ничем на него не походили. Я ходила из поселка в поселок, из города в город, питалась подаянием. Я разговаривала со жрецами и оракулами, мирянами и отшельниками... но никто не получал знамений о возвращении Великого Учителя. В конце концов меня начали чествовать как умалишенную, да и сама я с трудом сдерживала сомнения: ведь лабиринты старческой памяти непредсказуемы. Но несколько месяцев назад, когда я ночевала посреди поля ржи, видение успокоило мои скорби. Маленькая птичка опустилась ко мне с неба и, сжав в коготках крохотное сверкающее семечко, полетела прочь. Она летела над полями и городами, через многие из которых я проходила не раз, она перелетала леса и реки... а после опустилась во дворе маленького дома, где маленький мальчик играл с деревянными лошадками. Семечко выпало из ее лапок и скрылось в земле; спустя несколько секунд показался сияющий золотой росток. Мальчик отложил игрушки и подошел поближе... спохватился, убежал к колодцу за водой, вернулся, полил росток, натянул матерчатый тент, чтобы защитить от солнца. Не успела я и глазом моргнуть, как перед мальчиком было уже небольшое деревцо. Оно прорвало тент, и ни жар, ни холод, ни засуха уже не могли ему повредить. Совсем скоро на нем появились маленькие, мерцающие, словно звезды, плоды. На том я и проснулась... Приближался рассвет, и я поспешила в путь...

Тускло светила масляная лампа. Маленький мальчик дремал у окна в обнимку с рукописью, а его родители ошеломленно молчали...

Было уже заполночь, когда они сказали Хепт-Сафт, что будут сильно скучать по своему сыну...

Шуршали листы рукописи. Свет лампады тысячами солнц отражался в детских глазах[xv].

Осколок XVIII. Разоблаченная Изида, I. 1875 год, Нью-Йорк, октябрь, Ирвинг-Плейс

 

«Нам говорят, что уже прошло девятнадцать веков с тех пор, как ночь язычества была впервые рассеяна божественным светом христианства; и два с половиною века прошло с тех пор, как светлая лампа современной науки начала сиять во мраке невежества веков. От нас требуют, чтобы мы поверили, что в течение указанных эпох началось истинное продвижение нравственного и интеллектуального развития нашей расы. Древние философы, мол, были достаточно хороши для своих, соответствующих им поколений, но они безграмотны по сравнению с нашими современными мужами науки. Этика язычества, может быть, и отвечала требованиям некультурного народа древности, но только до тех пор, пока появление сияющей “Вифлеемской звезды” не указало ясного пути к нравственному совершенствованию и спасению. В старину животность была правилом, добродетель и духовность — исключением. Теперь даже самый тупой может прочесть волю Бога в слове Его откровения; у людей теперь достаточно побуждений стать добрыми, и они все время становятся лучше.

Так полагают: но каковы факты?»[69]

 

— А помните ли вы, Генри, тот отрывок, что написался у меня летом этого года? Я еще не могла решить, к чему он пригодится — то ли к газетной статье, то ли к книге... Помните ли записи, которые я вела в гостях у Корсонов[xvi]? Они содержали немало цитат, которые Хирам любезно перепроверил в библиотеке своего университета... Так вот, Генри, картина все более начинает слагаться воедино. Нас ждет большая книга. Если собрать все статьи, написанные мной, они не вместят и десятой части от знаний, которые будут изложены в ней. Эта книга приоткроет перед западными людьми всю глубину философии Восточных Школ и покажет, насколько самоуверенной и невежественной является современная наука... равно как и религия. Мне сложно представить объем работы, который потребуется выполнить, однако время смоет прочь трудности — книга же останется.

К чему я это говорю?.. Вы знаете, Генри, насколько бедным является мой английский. Для того чтобы данное произведение когда-нибудь увидело свет, мне потребуется помощник, который причесывал бы каждое растрепанное предложение, а кроме вас, эту «честь» мне и предложить-то некому.

Так что вы скажете, друг мой?

Осколок XIX. Разоблаченная Изида, II. 1875 год, Нью-Йорк, декабрь, 34-я Вест-Стрит, 433, квартира Е.П.Б.[70], 2 часа 20 минут после полуночи

 

Тишина позднего вечера пахла чернилами и стружками карандашей. Поскрипывание пера наполнял тот мистический, едва слышимый звук, который столетиями может царапать сердце жаждой истины. Шелест листов бумаги напоминал об убеждениях, которые приходят на смену друг другу, покрывают одно другое, чтобы со временем нечто новое покрыло их все. Холодные звезды безучастно смотрели в окна, да тихо шипел над газовым рожком желтый, мерно покачивающийся лепесток.

Грузная женщина, сидевшая за столом, протянула только что дописанный лист сидящему напротив мужчине и взяла один из тех, которые он уже отредактировал. Тихо шипел газ, женщина критически изучала абзацы текста.

— Мне думается, — заговорила она, — второй абзац хорошо пойдет в станцу о магии — божественной науке. Первый кажется уместным в станце об астрологии, а третий и четвертый — ума не приложу, где могут сгодиться. Впрочем, там видно будет.

Отложив лист на кипу написанного в тот день, она придвинула к себе лист новый[71]. И вновь, разбрасывая по бумаге крохотные капельки чернил, заскребло ее перо.

Осколок XX. Разоблаченная Изида, III. 1876 год, Нью-Йорк, январь, 34-я Вест-Стрит, 433, лестничная клетка перед квартирой Е.П.Б., 2 часа 20 минут после полудня

 

— Как, вы не слышали даже астральных колокольчиков?!

— Стыдно признаться, я пришел в первый раз...

— О мой дорогой собрат-теософ, как же я вам завидую!! Вам предстоит знакомство с самыми замечательными феноменами, которые только можно встретить в наши дни! Спиритуалисты ни за что не предоставят вам подобного!

— Я наслышан...

— И хотя должен согласиться с теми, кто говорит о хозяйке, как о личности весьма экстравагантной, в производстве феноменов ей нет равных.

— Возможно...

— Я видел даже ливень из роз... Вы можете представить себе подобное? А однажды она из воздуха произвела бусы и подарила их своей посетительнице. В тот момент мне жутко захотелось тоже что-то получить от нее на память, и что вы думаете? Она прикоснулась к бусам и без всякого ущерба для их целостности извлекла одну бусину!

— Я хотел бы...

— И когда она дала эту бусину мне, оказалось, что это золотая заколка для галстука![72]

— Мне кажется, нам следует позвонить еще раз... В квартире довольно шумно, нас могли не расслышать.

Осколок XXI. Разоблаченная Изида, IV. 1876 год, Нью-Йорк, февраль, 34-я Вест-Стрит, 433, квартира Е.П.Б., 5 часов 40 минут после полудня

 

— Джентльмены, совершенно несомненно, что природа этого феномена...

— А я утверждаю, тут голову ломать совершенно не над чем...

— ...что природа этого феномена, джентльмены, заключается в абсолютно естественных силах...

— Бред какой-то... одна разыгрывает, десяток потворствует...

— ...в совершенно естественных силах, как я уже говорил, которые даны каждому...

— Но если смотреть с другой стороны, кто может утверждать, что есть естественное, а что — противо...

— ...каждому смертному и которые пребывают в забвении лишь в умах многочисленных скептиков...

— Да перестаньте вы нести ахинею! Совершенно однозначно, что все это неприродно, иначе каждый из нас обладал бы подобным умением!

— Вы родились без умения ходить, однако не спешите утверждать, что оно неприродно! Так что сами прекратите, что вы мне насоветовали!

— Джентльмены... джентльмены... не стоит так распаляться, зачем? Давайте уточним у Елены Петровны... кстати... а где она? Ведь только что сидела за столом и писала свой «Ключ»[73]...

— Странно...

— Постойте, мне кажется, я видел, как она выходила из комнаты минут десять назад...

— Тогда нам стоит взять тайм-аут... Джентльмены... вы сумеете дождаться возвращения рефери?..

 

— А вот и она!!! Елена Петровна, у нас возник небольшой спор на основе толкования природы феноменов... — молодой человек вдруг осекся и растерянно спросил: — Елена Петровна, вы меня хорошо слышите?

— Плохо вас услышит только глухой, — был ему немедленный ответ.

Гость начал смущенно пояснять, что его насторожил отсутствующий взгляд Е.П.Б., но был прерван:

— Вы говорили о каком-то споре.

— Да... мы... не можем прийти к однозначному мнению... Как вы думаете, стоит ли относить многочисленные феномены вроде астральных колокольчиков и появляющихся вещей к природной или сверхприродной степени выражения сил?

— Не думаю, что в природе может существовать хоть что-то сверхприродное... Разве возможно, чтобы в вашем теле существовал какой-то сверхтелесный процесс?

— Но... — совсем растерялся вопрошавший, — вы же сами говорили, что не стоит сравнивать природу с телом!..

— Я?!! Что за бред?.. Никогда не могла я пасть в подобный маразм!

И под ошеломленными взглядами присутствующих она прошла к своему письменному столу.

— Елена Петровна, — кашлянул Джадж. — Простите, но не более нежели полчаса назад вы говорили именно так.

Е.П.Б. посмотрела на него спокойным, пронизывающим взглядом и отложила ручку к чернильнице. Прикрыла глаза и задумалась. Некоторое время было совершенно тихо, а потом Е.П.Б. вздохнула и вновь посмотрела на Джаджа — то ли тепло, то ли сочувственно.

— Я и сейчас готова повторить, что не стоит присваивать высшим силам (которые, естественно, совершенно природные) каких-либо чисто человеческих качеств, таких как человеческая внешность или же особенности человеческого характера. Такая профанация Закона проявления Высших Сил называется падением в антропоморфизм и является единственным необоримым корнем зла, который из века в век оплетает невежеством каждую из мировых религий (менее всего буддизм[74]). Поэтому не стоит говорить, что Природа имеет вид человеческого тела или особенности поведения человеческого сознания, однако лишь полный дурак станет утверждать, что природными процессами управляют иные Законы, нежели их собратьями в человеческом теле.

— Надеюсь, — повернулась она к молодому человеку, встретившему ее у дверей комнаты, — вы удовлетворены ответом[xvii]?

Осколок XXII. Разоблаченная Изида, V. 1876 год, Нью-Йорк, март, 34-я Вест-Стрит, 433, квартира Е.П.Б., 5 часов вечера

 

— Елена Петровна, — Олькотт вбежал в комнату, сбрасывая пальто. — Задержался в конторе, ничего не мог поделать. Вы много написали? Давайте скорее корректировать, а то опять я до двух ночи не успею вас нагнать...

Е.П.Б. сидела возле открытого окна и мерно, неспешно курила сигаретку. Не зная, как отреагировать на ее состояние, Олькотт присел за стол и, стараясь не шуметь, придвинул к себе карандаш и бумаги. Некоторое время смотрел на первую страницу, после чего ошеломленно пробормотал:

— Однако... это же вчерашняя страница...

Е.П.Б. все так же неспешно курила... Из-за окна доносился гомон улицы. Олькотт в замешательстве молчал.

— Не знаю, Генри, — наконец сказала Елена Петровна, поднимаясь со стула, — не пошлете ли вы меня ко всем чертям с моей теософией, однако выбора у меня нет, равно как и времени на раздумья.

Вышагивая взад и вперед по комнате от окна до противоположной стены, она на ходу свернула новую сигаретку и присела за стол, на свое рабочее место. Пронзила полковника взглядом до самого позвоночника и сказала спокойно:

— Учитель приказал уничтожить все написанное и начать книгу заново.

Олькотту показалось, что он ослышался, а еще секундой позже — что тупое окончание копья ударило его в грудь. Он не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть, он не мог ни о чем думать, его сознание, до самых сокровенных уголков, заполнила неизмеримая, гасящая весь мир БОЛЬ.

Е.П.Б. не мигая смотрела на него, казалось, не пропуская ничего, даже того, как капля за каплей проступала на его лбу испарина.

— Но ведь... — прошептал полковник, — восемьсот страниц...

— Восемьсот семьдесят, — поправила его Е.П.Б.

Олькотт с трудом сглотнул и откинулся на спинку стула. Кашлянул, поднялся на ноги и побрел к окну. Мимо него пробегали тени усталых и разочарованных всем на свете людей. Багровое солнце медленно садилось за крыши домов.

— Сколько труда... — пробормотал полковник. — Сколько открытий... И все — прах? Мы ложимся в два-три поутру, потом я бегу на службу, не высыпаясь даже в выходные... И все — во имя камина?

Олькотт скрипнул зубами и стиснул кулаки. Некоторое время он гневно сопел, потом сквозь алую пелену вновь проступила улица и спешащие люди.

— Но разве у меня есть выбор? — спросил он, казалось, сам себя. — Конечно, я могу вернуться в контору и дни напролет напрягать свой ум во имя защиты интересов моих клиентов; конечно, могу даже по вечерам не вспоминать о нашем с вами знакомстве. Однако, друг мой Джек[75], не станет ли мне все это поперек горла однажды, когда я не сумею сдержать память?

— Конечно, мне сложно представить, — на сей раз уже Олькотт начал вышагивать по комнате, — по какой причине необходимо уничтожить все эти месяцы нашей работы, все эти психологические открытия и описания величайших архитектурных загадок... Однако если именно такова воля Учителей[76]...

Олькотт остановился возле стола, схватил огромный ворох бумаг и подошел к камину. Не смог разжать руки, скрипнул зубами и закрыл глаза... после чего одним броском отправил бумагу в пылающий зев. Решительно выбежал на улицу, забыв пальто и трость.

Взгляд Е.П.Б. остановился на так и не зажженной сигаретке. Чиркнув спичкой, она пересела к окну...

На небе проступали звезды, когда она вернулась за стол и придвинула к себе чистый лист.

А еще спустя час в комнату вернулся Олькотт.

Осколок XXIII. Разоблаченная Изида, VI. 1876 год, Нью-Йорк, май, 47-я Вест-Стрит, 302, «Ламасери», 2 часа 30 минут после полуночи

 

Тихо шипел газовый рожок. Двое сидели в креслах недалеко друг от друга. Взгляды их были полны той тихой усталостью, которой может наделить лишь длительный и всем сердцем любимый труд. За окнами было безветренно, сизый дым медленно поднимался к потолку.

— Полагаю, это был Платонист, — повернул голову Олькотт.

— По каким признакам судите? — спросила Е.П.Б.

Полковник пожал плечами, словно пятиклассник, у которого уточнили нечто изученное им четыре года назад:

— Он диктовал очень спешно, словно боялся не успеть... Вы едва поспевали за ним. Он проникает в физический мир, будучи исполненным нетерпения. Это хорошо бросается в глаза.

— Однако, где же раджпут? — спросил полковник, когда сигарета в его руке укоротилась наполовину. — Тот, который закручивал усы... Я не видел его уже несколько дней.

— Думаю, он достаточно занят. Сегодня диктовал в основном Кут Хуми[xviii].

Лунный свет мерно струился по занавеске.

Олькотт неспешно размышлял о чем-то, ему одному ведомом.

Глядя на него, Е.П.Б. помимо воли видела перед своим внутренним взором мандалу.

 

...Особый насыщенный треск, возникающий от трения по металлическому конусу, чакпе, пропитывал воздух вибрациями Изначального Творения. Цветной песок тонкой струйкой ложился на темно-синюю основу, противопоставляя пять аспектов Единой Мудрости пяти ядам человеческого помрачения. Подобная Зерцалу познающая Мудрость лишала опоры ненависть, влекущую к адским формам бытия. Мудрость вмещения Равенства забирала силы у самомнения, приводящего в мир людей. Мудрость Различающего Знания растворяла страсть, притягивающую к мирам преттов. Глубокое Милосердие Совершенного Деяния покрывало зависть, запирая врата в мир асуров. И, наконец, всеохватывающая, устраняющая любой дуализм Мудрость Дхармадхату противостояла тем иллюзиям самобытия, которые манили наиболее удачливых йогинов в «божественные» миры[xix].

Темно-синие, белые, золотые, красные и зеленые ручейки песка творили Обитель, в которой каждый йогин (отдельная песчинка, камень Дворца), познавая определенный тип Мудрости, призывал Божество наполнить своим Присутствием земной мир на благо всего сущего. Ужасающая форма Божества на тханке олицетворяла высшую Победу над иллюзиями, которые люди привыкли звать реальностью. Изничтожившее в себе все, что было мило человеческим сердцам, — могло ли Божество показаться им прекрасным?

...Переодетый иезуит, подкупом и низшей магией проникший на церемонию создания мандалы, видел, как медленно оживает по ту сторону тханки пышущий пламенем адский демон. Воображение иезуита перекрашивало бхикшу рьяными слугами Сатаны, а их бордовые рясы казались дымящимися от крови. Лишь неимоверным усилием воли католик принуждал себя оставаться на месте; зубы его сжимались до треска, из носа в горло медленно сочился ручеек крови. Взывая ко Христу, он молил о силах, чтоб донести до Ватикана весь увиденный ужас. После церемонии он с трудом выбрался на улицу Лхасы, а к вечеру в великом страхе и отчаянии умер. Последнее, что он увидел, были демонические тени, выступающие из грязно-серого тумана его собственного воображения.

Осколок XXIV. Разоблаченная Изида, VII (Олькотт IV). 1876 год, Нью-Йорк, (месяц точно не известен), 47-я Вест-Стрит, 302, «Ламасери», 3 часа 40 минут после полуночи

 

Сигарета дотлела до самых пальцев. Олькотт зашипел от боли и с досадой бросил окурок в пепельницу. Встал, прошелся по комнате, немного постоял у окна. Из черного стекла на него смотрело суровое, но вместе с тем взъерошенное и немного растерянное лицо... Отраженные детали комнаты искажались стеклом, словно он смотрел через слой воды; высоко в небе горели звезды, опускалась за крыши домов луна.

Полковник вернулся к столу и еще раз осмотрел полосу мерцающей ткани; опустился в кресло и прикурил новую сигарету... Его пальцы дрожали.

Посетил ли его Мориа во плоти? Или же это был астральный двойник? Если Мориа пришел во плоти, как он проник в комнату, не открывая дверь?.. Если не во плоти, как он мог оставить свой тюрбан[77]?

Сигарета поглаживала потолок ниточкой дыма, так же вяло текли мысли полковника. Когда тлеющий жар вновь коснулся пальцев, Олькотт вернулся к окну... распахнул, вдохнул ночной холод.

В конце концов, какое значение имеет способ, которым Мориа вошел в комнату? Он однозначно не был сотворенной Е.П.Б. иллюзией, поэтому все им сказанное обретало совершенно особенные тона.

 «...Для человечества нужно проделать великую работу, и у вас есть право участвовать в ней...»

«Право...» Олькотт размышлял над тем, что могли значить эти слова, описывающие «великую работу» как весьма немалую привилегию. И что за узы, «которые еще не время объяснять», свели его с Е.П.Б.? И почему узы эти «не могут быть порваны, хотя временами они могут быть напряженными»?

Десятки вопросов поднимались друг за другом в голове Олькотта. Они выходили на поверхность его ума, словно колышущиеся морские водоросли, некоторое время оставались видимы, после чего медленно поглощались новой волной усталости. Глаза болели, словно присыпанные мелким песком, однако волнение отгоняло сонливость. Сколько мог продолжаться этот марафон ночных терзаний?..

Сумерки рассвета медленно крались по комнате. Сигарет не осталось, пепельница была полна окурков. Олькотт сидел в кресле, сквозь полуприкрытые веки рассматривая вышитую янтарными полосами ткань.

Осколок XXV. Разоблаченная Изида, VIII. 1876 год, Нью-Йорк, июнь, 47-я Вест-Стрит, 302, «Ламасери», 1 час 15 минут после полуночи

 

Слова... слова... слова. Они оседали в царапающем звуке ручки, они оседали в шипении газа светильника, они оседали в едва слышном шорохе дыхания. Одно за другим опускались слова к листу писчей бумаги, одно за другим сгущались они возле кисти, макающей ручку в чернила. Словно роса на цветке — так же и слова сгущались мерцающими каплями на кончике стального пера.

По диагонали — от одного угла до другого — письменный стол Е.П.Б. был словно разрублен косым ударом тулвара[78]. Рваная линия бежала по полированной столешнице змейками трещин, все еще дымящимся росчерком переходила на пол. Казалось, дом пережил попадание хлыста-молнии, и одна его часть обрушилась, оставив целым кресло Е.П.Б. да половину ее стола. За этой линией, казнившей майю обыденности, простирались сверкающие просторы истинной Реальности.

В просторах этих, словно тени на стене, медленно всплывали отображения цивилизаций, испивших бальзам Леты эоны назад. Величайшие мужи появлялись по ту сторону такими, какими запомнила их Акаша[xx]. Величественные полководцы осматривали поля сражений, сняв свои рогоносные шлемы[79]. Милосердные Прометеи, как от краюхи небесного Хлеба, отщипывали золотистые лучики от своих нимбов, чтобы раздать людям... Подобно воздуху, то наполняющему легкие, то уходящему из них, — наполняло и покидало народы Земли понимание Истины[xxi]. Базальтовые статуи Изиды вынимались из каменных глыб искусными скульпторами-герметистами, чтобы позже быть отвезенными во Францию ревностными католиками[80]. Женственная Дэваки нежно прижимала к своей груди младенца Кришну, чтобы немногим позже стать Индрани, женой Индры, которая лелеяла на своих руках сына-бога. Ее жест, указывающий на небо, перенимался итальянской Мадонной, а младенец на ее руках начинал зваться Христом. Майя Деви трепетно принимала в свое чрево сверкающий лотос, принесенный с небес белым слоном. Периктиона тепло улыбалась мужу, который получил от Аполлона видение о божественной природе непорочно зачатого сына. Дева Рея Сильвия прислушивалась к движениям крохи Ромула, подаренного ей Марсом и зреющего внутри нее[xxii]. Молчаливо взирали исполненные достоинства Лики на толпы «ревнителей», которые морской пеной волновались у их ног, из тысячелетия в тысячелетие усердствуя лишь в смене имен участников одной и той же Истории. Помраченные, невежественные, имеющие глаза, но не умеющие видеть, такие «ревнители» из жизни в жизнь терзали все более распущенными страстями свое все менее целостное сознание. А когда последнее в конце концов разбивалось на тысячи осколков, отражение мира в каждом из них наделялось своим собственным, отличным от других отражений, именем.

Я мужчина, я женщина, мне двадцать пять, мне семнадцать, я высокий, я низкий, я красивая, я уродливая[81]... Он выше меня, он ниже меня, он умнее меня, он глупее меня, он старше меня, он младше меня, он опасный для меня, он просто дурак...

Это мой дом! Это его дом! Это моя семья! Это его семья! Это моя вера! Это его вера!

Это — мой Бог!

А это — его идол!

Но о ком говорили эти двое, занесшие друг над другом мечи? Кто отразился в осколках их разбитых глаз? Какое проклятие разделило для них весь мир на богов и дьяволов по одному лишь признаку — мое это или чужое?!! Мой дом — самый красивый, мой ребенок — самый умный, моя вера — самая верная; а кто говорит иначе — идолопоклонник!

Словно песчаные дюны, поползли по миру произведения рук человеческих — религии... Словно кустарник, хоронили они в себе целые народы и уползали дальше, оставив позади лишь иссушенные скелеты.

Неужели Вишну завещал сжигать женщин после того, как их мужья умерли? Неужели Шива научил брахманов жиреть на залитых потом спинах шудр? Или, может, сам Брахма вкладывал мечи в руки моголов-завоевателей? Христос ли вдохновлял крестоносцев на каннибализм[82] и разграбление православного Константинополя? Матерь ли Божья Дева Мария поджигала факелы бесчисленных аутодафе[xxiii]? Или, может, Сам Бог-Отец позвякивал золотыми на распродаже индульгенций?..

 

Чернильная ручка подрагивала в стиснувших ее пальцах. Учащенно билось в грудь сердце. Меркнул огненный росчерк, идущий вдоль стола. Напротив начинало проглядывать сосредоточенное лицо Олькотта.

Цокая подковками секундных стрелок, время подбиралось к двум часам ночи.

Осколок XXVI. Разоблаченная Изида, IX. 1876 год, Нью-Йорк, июль, 47-я Вест-Стрит, 302, «Ламасери», 11 часов 40 минут вечера

 

Свечи пропитывали комнату мягким, туману подобным светом. Густые тени танцевали на витых канделябрах, темными пятнами скользили по высоким, в три человеческих роста, стеллажам, насыщали всю библиотеку призрачным, ни на секунду не прекращающимся движением. Время от времени они прикасались к лежащей на столе книге, однако, заметив недовольство на лице увлеченной чтением женщины, мошками бросались врассыпную.

Женщина была облачена в темный, почти черный, балахон, густо расшитый серебром. Взгляд ее все время оставался холодным и пронзительным. В одной руке она держала перьевую ручку, другой листала страницы; заинтересовавшись тем или иным абзацем, она переписывала его на листы бумаги.

Временами приходил старый библиотекарь и приносил новые книги, садился напротив и долго шуршал страницами, вкладывая закладки. Иногда он уточнял детали, и тогда тихие слова струились вдоль стеллажей, и тени крались за ними, словно котята — за кошкой.

Женщина работала в этом сумрачном помещении дни напролет, временами утомляясь настолько, что едва могла читать. В такие моменты старик брал в руки книгу и диктовал ей. Она записывала с прикрытыми глазами так, что не видела даже отдельных слов — лишь сплошную нить сливающихся воедино предложений.

Их часто прерывали. Словно из подземелья доносились едва различимые вопросы. Женщина откидывалась на спинку стула и пыталась вникнуть в их суть — настолько внимательно, насколько могла. Она отвечала, что-то объясняла, иногда протягивала руку вперед — и тогда с «иной стороны» появлялся лист бумаги, рисунок или же просто чашка кофе. Женщина выпивала кофе, делала правки на листе, объясняла, что именно было изображено на рисунке, и вновь оставалась наедине с книгами и тающими среди стеллажей шагами библиотекаря.

Время от времени издалека доносился сладковатый запах табачного дыма, и тогда призрачный огонек начинал мерцать, словно зажатый между женскими пальцами.

Прочтенные книги она складывала на столе одну поверх другой — так что вскоре все свободное место было занято высокими стопками, словно Тибетское плато — горами. Когда пояснения, данные «иной стороне», не могли удовлетворить заглядывающее оттуда любопытство, женщина пробегала пальцами по корешкам книг и вытаскивала ту или иную из нужной стопки, с большим трудом сохраняя ее целостность. С не меньшим трудом поднималась она на ноги и отходила на несколько шагов от стола; помещала книги в воздух, словно ставила на полку, и снова садилась за стол... в то время как сами книги исчезали. По истечении некоторого времени она возвращалась к тому самому месту, чтобы подхватить все те же книги, осмотренные «иной стороной» и благополучно возвращенные.

Так одни дни сменялись другими. В мерцании свечей росла на столе кипа исписанной бумаги — пояснения, данные тысячелетия назад, дословно переписывались из погибших книг[xxiv].

Осколок XXVII. Разоблаченная Изида, X (Олькотт V). 1876 год, Нью-Йорк, август, 47-я Вест-Стрит, 302, «Ламасери», 2 часа 30 минут после полуночи

 

Строчки слов проносились мимо, словно телеграфные столбы скоростной железной дороги. Паровым локомотивом надрывался мозг, единством сцепки увлекая за собой инертность сознания. Прижимались к земле бордово-черные клубы перегоревшей недоверчивости, пролетали мимо искры озаренности... на полустанках проносящихся дней железнодорожный колокол призывал к осознанности.

Грамматические ошибки напоминали вражеских лазутчиков, которые пытались проскользнуть мимо форпостов Олькотта, неустанно маскируясь завитками почерка или многоуровневым смыслом предложений. Ошибки тщательно высматривали усталость в глазах полковника, именно в такие моменты устремляясь в отчаянные, губящие столь многих прорывы. Иногда они почти сдавались, и на десятки листов приходилось одно-два исправления. Однако бывали страницы, пестрившие неточностями, словно наступающие шеренги — штыками.

 

Вы не одолжите мне карандаш? — вдруг донеслось до слуха Олькотта, парящего между двумя мирами.

...Е.П.Б. любила одалживать различные вещи. Перочинные ножи, ластики, карандаши — все это перекочевывало в ящик ее мистически настроенного стола, где и пропадало без малейшей надежды на возвращение. Практически каждый день полковник обходил все ближайшие лавки, присматривая для Е.П.Б. новые жертвы. Многие карандаши были слишком жестки и царапали бумагу — полковник понимал, что такой незавидный инструмент, скорее, помешает автору, вызывая его раздражение. Хмурясь, он спешил прочь, со все более растущим недовольством думая о количестве неправленных листов, которые накопятся к его возвращению.

...В тот день в одной из лавок ему посчастливилось наткнуться на два прекраснейших экземпляра — нежного мягчайшего дерева и ему под стать чудесного грифеля. Словно ребенок, радуясь удачной покупке, Олькотт как мог скорее вернулся в «Ламасери», где торжественно вручил один из карандашей Е.П.Б. Вторым же он незамедлительно начал вносить правки, внутренне согреваясь от работы со столь хорошо созданным инструментом.

И вот теперь слова: «Вы не одолжите мне карандаш?» — словно бритва, полоснули его слух. Сполохи мыслей о мистически настроенных ящиках Е.П.Б. в мгновение ока промелькнули перед внутренним взором Олькотта, и над свалкой логических доводов незамедлительно поднялась зарница желания сохранить столь ценное приобретение. Все это длилось не более секунды, после чего во внимательном взгляде Е.П.Б. блеснул сарказм. Молча поставила она свой карандаш в подставку для ручек и некоторое время подержала его там... И, словно комочек снега, рассыпался он на дюжину собратьев — идентичных по форме и качеству. Взяв один из них, Е.П.Б. невозмутимо продолжила рисовать потрет чернорабочего, в то время как Олькотт почувствовал, что задыхается от прильнувшей к его лицу крови.

Однако в конце концов наваждение прошло, и полковник вновь приступил к выправке текста[xxv].

Осколок XXVIII. Разоблаченная Изида, XI. Уайлдер. 1876 год, Нью-Йорк, осень[83]

 

Это вновь был тот же сон... тот же — самый страшный из всех. Он еще не развернулся кровавыми картинами, но он был уже рядом, он уже обволакивал ум горячечно-мокрым одеялом, он уже гасил сознание, гасил волю, гасил само стремление спастись.

Словно по ледяному склону, карабкался Александр Уайлдер, однако ноги выскальзывали из-под его тела, обламывались ногти на пальцах рук, и вновь — в миллионный раз!! — профессор несся по скользкому льду вниз — туда, где клубился мрак, мрак, мрак, и ничего, кроме мрака... Сердце рвалось прочь, словно птичка, стиснутая в кулаке практически до хруста. Дыхание срывалось на хрип. И, как всегда в такие моменты, предчувствием необратимого во все поры кожи вползал ужас.

Профессор силился закричать, но все, что он мог, — это едва слышно хрипеть, из клетки судороги наблюдая, как на своих негнущихся лапах рывками приближается к нему ОНО...

 

...Дыхание...

У профессора снова было дыхание...

Все тело пронизывала паника, каждый волосок на коже стоял дыбом.

Александр вскочил на кровати, словно подброшенный, едва сдержал крик.

Схватил спички, рассыпал по постели полкоробка. Чиркнул... сломал спичку... взял другую, чиркнул еще раз... еще... спичка зажглась. Осмотрелся... Некоторое время он хрипло дышал, затем зажег свечи в подсвечнике. Сел на кровати, обнял голову руками.

Вдох... выдох.

Вдох... выдох.

По его лицу бежали капли пота, смешанные со слезами.

Легкий кашель... гудение в голове.

Поверх влажной от испарины пижамы профессор натянул халат и поднялся на ноги... сражаясь с колотящим его тело ознобом, он медленно направился на кухню...

 

Чашка с кофе дымилась, стиснутая в руках дрожью, трубка дымилась, стиснутая в зубах болью. Воспоминания о едва не захлестнувшем его кошмаре раз за разом прокатывались через внутренности мерзлыми волнами.

Когда он увидел этот сон впервые? В семь лет? В пять? Кто знает. Он помнил лишь свои распахнутые, но слепые от ужаса глаза, сжавшие его со всех сторон стены и несмолкаемый, прерываемый лишь вдохами хрип. Не было ни мамы, испуганно прижимающей его к груди, ни распахнутого окна, ни заливающего подоконник дождя. Перед глазами стояло кровавое месиво... растерзанная плоть, обнажившая кости, и толпа, безумно воющая над нею. Долгие месяцы приходил в себя мальчик от увиденного, после чего сон вернулся... и вновь оставил после себя лишь хрипящий крик. Наутро родители повели ребенка в церковь, однако моления священника оказались бессильны — сон возвращался вновь и вновь, все чаще прорастая ужасом сквозь взрослеющее сердце.

 

...Александр глубоко затянулся и выколотил трубку в пепельницу. Шок спадал, оставляя после себя синеватый, покрытый инеем ступор.

 

...Маленькая девочка сидела возле распахнутого окна, тонкая занавесь развевалась над ней вексиллумом. Отблески неспокойного пламени масляного светильника прыгали по стенам, сверкали на гранях нового отцовского прибора, гонялись за тенями среди свитков, посвященных астрономии. Ее отец поднялся на крышу дома, чтобы наблюдать восхождение планет, девочка же осталась в мастерской, где сквозь окно лился умиротворяющий свет Венеры.

Девочка любила отца, любила атмосферу геометрии и астрономии, которая окружала его, словно аромат — миртовую ветвь... Но в этот вечерний час она устремляла взгляд к восходящей звезде вовсе не с целью изучения закономерностей ее движения. Сколь полно ни описывали бы мироздание законы, всегда остается место для большего, оявленного лишь на самой глубине человеческого сердца, — там, где древняя Наука дарит посвящения своей молодой и не во всем умелой дочери.

«Да найдут все путники счастье там, куда идут...

Пусть они с легкостью достигнут всего, к чему стремятся...

Пусть они радостно вернутся к родному берегу

И воссоединятся с близкими»[xxvi].

Девочка вытирала бегущие по щекам слезы... Ей очень хотелось, чтобы милостивая Венера наставила маму в посмертных исканиях и провела к мирам, где она сумеет обрести счастье Истины, совершенно не похожее на счастье мирских людей.

Сколь многие из них, молясь о счастье, просят нечто, способное одарить защитой от скорби? В их воображении счастье походило на опору, к которой можно прильнуть в моменты самого сильного потрясения. Однако, что в мире подобно этому, если единственное постоянство, которое существует в нем, — это постоянство перемен?.. С какой убежденностью ни верили бы люди, что нечто мирское может стать опорой для них, — рано или поздно оно рассыплется в прах. И в этот момент их иллюзорное счастье сменится весьма реальным страданием: ведь счастье, которого они искали, невозможно найти в переменчивости. И если само сознание наше постоянно изменяется, в благоприятные времена наполняясь радостью, а в неблагоприятные — скорбью, то как может быть оно счастливо? Ведь его радость и скорбь — лишь плод и семя одного и того же древа — его собственного невежества. Отгорела скорбь — оно радуется, потухла радость — оно скорбит... хотя ничто не происходит вовне или внутри него, кроме одной-единой переменчивости. И если страдание производится таким состоянием ума, которое изменяется в такт с внешними обстоятельствами, не будет ли счастье произведено сознанием, на которое внешние обстоятельства влияния не имеют? Если кто не скорбит о беде, зная, что в данный момент она отгорает, — что может помешать его счастью? Цветок наиболее прекрасен перед увяданием, а боль сильна перед тем, как пойти на спад. Радоваться цветку и скорбеть о боли — значит видеть лишь первую часть их Бытия.

...Как хотела эта маленькая девочка, чтобы мама ее обрела умение не печалиться о страданиях, но постигать их суть подобно тому, как отец ее постигает движение небесных светил! И тогда, пребывая в разлуке с любимыми, мама смогла бы не терять себя в скорби, но познавать истину о неизбежности новой встречи... ибо кто сумеет встретиться, если прежде не отойдет[84]?

 

...Да, были и такие сны...

Тихие, словно плеск волны Средиземного моря, умиротворяющие, словно поднимающееся из-за скал солнце... на много дней наполняющие теплом, словно встреча с любимыми людьми.

Были сны, в которых начерченные на восковых табличках конусы оживали, обретали цвет и объем, а плоскости сечения разрезали их, словно сделанные из масла фигурки.

Были сны, в которых формулы бежали за стилом, словно рой пчел за цветочным ароматом, а наблюдающий за доказательством теоремы отец улыбался тепло и удивленно.

Были сны, в которых небесная сфера воспринималась лишь звездным плащом, накинутым на Неведомое, а «Четырехкнижие» Птолемея в своем глубинном толковании ничем не отличалось от «Изумрудных Скрижалей»...

 

Александр Уайлдер нахмурился, пригубил уже едва теплый кофе... пошире открыл окно. Аромат прелой листвы и осенних звезд вливался в комнату, плавно опускался с подоконника и растекался по полу. Пройдя в залу, Александр зажег в светильнике газ и взял в руки на днях принесенную рукопись. Дурацкая ситуация... С какой стати Боутон направил этого Олькотта к нему? Несколько раз виделись они до отъезда издателя в Англию, однако ни слова не проронил он о предстоящем визите некоего полковника... Такое поведение совершенно не укладывалось в деловые рамки[85]...

 

Ипатия... Высочайшая... Такое имя дал ей отец. Таковой она и стала.

Используя математику и астрономию подобно свету фонаря, она вводила своих учеников в огромные пещеры платоновского учения — в которых недосказанное, словно сумрак, покрывало начертанные на стенах Символы. Зная, что среди сокрытого Знания нет ни единого осколка, который не был бы связан с астрологией, арифметикой и, особенно, геометрией, она создавала все условия, чтобы ученики познали — самые неясные и темные загадки природы рассеиваются в свете магии чисел[86].

Ей было всего шестнадцать, когда темный плащ философа скрыл от мира пену[87], являя взгляду лишь эонами сложенную Суть.

Она писала комментарии к сочинениям Диофанта Александрийского и Аполлония Пергского; вместе с отцом корректировала в свете сокрытого знания Евклидовы «Начала». На ее лекции съезжались мужи из самых дальних уголков по швам трещавшей Империи. На ее суд посылали работы епископы христианской церкви... Но как сильно ни отличались друг от друга ученики ее школы, Учение, Суть которого открывала Ипатия, растворяло все различия, оставляя лишь братскую любовь и дух платоновской сопричастности Единому.

Ей было тридцать, когда наиболее влиятельные люди Александрии спешили за советом именно к ней.

Ей было около пятидесяти, когда...

 

Свежесть осенней ночи совершенно незаметно обернулась сыростью и противно обволокла икры ног. Уайлдер отложил рукопись, в которой не прочел ни строчки, и вернулся на кухню. Захлопнул окно так, что задрожали стекла, и выплеснул в раковину кофе. Содрогнулся от внутреннего удара... Нет, черный. Просто показалось.

 

Кроме того самого ужасного сна, были и другие, просачивающиеся изнутри холодным потом. Сон о разрушении Серапиума, например... когда толпа варваров, называвших себя «христианами», на рассвете взламывала ворота храма осадными орудиями, а жрецы с мечами в руках перекрывали проход к последним свиткам Александрийской библиотеки. Они оборонялись до полудня... какой густой была пролитая тогда кровь... И как ярко полыхали папирусы во дворе храма...

...Или сон об иудейских погромах, когда эти же «христиане», ведомые епископом Александрии Теофилом, отсветами зарева раскрашивали золото вынесенных из синагог сокровищ...

...Или сон о том, как после смерти Теофила его племянник Кирилл вооружил «трупных собак парабалан» и силой отобрал престол у архидиакона Тимофея, которому он достался бы по заслугам личной добродетели...

...Или сон о прячущихся математиках, которых, по настоянию «христиан», императорский указ причислил к чернокнижникам: их имели право убить, всего лишь застав за написанием формул...

Самый же страшный... Александр вновь закурил.

Да, «христиане» убили ее. Обвинили в занятии черной магией, подстерегли, заволокли в свою церковь и попытались заживо содрать кожу. А когда неимоверная пытка остановила ее сердце, разорвали ее тело на части и сожгли на костре. Произошло все в один из дней Великого поста.

Кирилл приложил немало усилий, чтобы от написанного Ипатией остался лишь пепел. Имей он власть, то уничтожил бы и все астролябии, изготовленные по ее чертежам, вместе с ненавистными планисферами[88]...

Однако приборы остались, и лишь Личность, сотворившая их, была уничтожена. Впрочем, в десятом веке среди канонизированных «Святых» католической церкви она возродилась под именем Екатерины Александрийской, жизнеописание которой в совершенстве копировало жизнь Ипатии, за тем лишь исключением, что ее изобразили ревностной христианкой, принявшей мученическую смерть от рук разъяренной толпы язычников[89]. Какова ирония... Ложь на лжи среди проповедников Истины. Кто же ответит на вопрос Пилата?..

 

Александр поймал себя на том, что набивает новую трубку, тупо рассматривая лежащую перед ним рукопись: он не помнил, чтобы захватил ее из залы. Впрочем, какую важность имела для этой ночи четкость воспоминаний?

Профессор зажег трубку и открыл рукопись.

Осколок XXIX. 1877 год, конец августа, Нью-Йорк, 47-я Вест-Стрит, 302, «Ламасери», 1 час 40 минут после обеда

 

Жарко...

Кузнечный горн пылал в груди, раздуваемый каждым вдохом. Снопы искр уносились прочь с каждым выдохом.

Душно...

Словно молот, звенело в груди сердце. Каждый удар разносился по костям металлической отдачей.

Тяжко...

Раскаленным бруском стали лежало на наковальне Кармы страдающее сознание.

 

...Османские башибузуки проносились мимо кровати Е.П.Б. едва осязаемыми призраками. Их сабли, освященные папой римским, полыхали кровавым[xxvii]. Сотнями падали на землю русские солдаты, стон каждого оплавлял мозг Е.П.Б. фиолетовым накалом. Раненые, многим из которых до конца дней предстояло быть калеками, становились для нее братьями — если не по крови, то по тому, что роднит куда сильнее. Истерически рыдали недавно прибывшие медсестры; отгороженный от госпиталя простынями, монотонно перечислял наименования инструментов хирург; с жестяным позвякиванием падала в ведро вынутая из человеческого тела картечь. Воздух квартиры на Вест-Стрит наполнял запах нарывающих ран и пропитавшей бинты крови.

...Временами Е.П.Б. пыталась подняться с кровати, встать на ноги, не осознавая, что ее и походный госпиталь разделяет куда более, нежели несколько метров[90]. Ее придерживали, укладывали назад... меняли полотенца на лбу, тщетно силясь загасить жар, — притухшее пламя каждый раз разгоралось заново, с новой силой плавя руду видений.

...Звезды проступали на потолке, к ним уносились сполохи от походных костров, в котлах булькала вода вперемешку с гнойными бинтами. Невдалеке солдаты готовились к завтрашней атаке. Позиции турок проглядывали из-за давящего сумрака едва заметными огоньками. А еще дальше, невидимая за холмами, раскинулась в ночи истязательница-Плевна.

Русско-турецкая военная компания подходила к своему переломному моменту.

Российские потери под Плевной превысили 20 000 убитыми и ранеными.

Осколок XXX. 1877 год, сентябрь, Нью-Йорк, 47-я Вест-Стрит, 302, «Ламасери»

 

«Тук... тук... тук... тук...» — мерно постукивала о столешницу перьевая ручка. Солнечное пятно, скользящее вдоль крышки, напоминало маленькую, подозрительно настроенную камбалу. Вот она коснулась сухого пера ручки, вот заглянула в сапфир кольца... качнулась в сторону, медленно отползла прочь.

Рука, держащая ручку, была полной, однако даже пианисты могли бы позавидовать легкости и изящности ее движений.

Сидевшая за столом женщина отрешенно смотрела перед собой... Ее взгляд, выцветший от увиденного в прошлом, не останавливался ни на одном из предметов, вместе с тем осязая их все. Дыхание было размеренным, сердце стучало ровно. Казалось невероятным, что она могла так спокойно сидеть за столом и ни о чем не думать именно теперь, когда все члены Теософического Общества как один штудировали вышедшую на днях «Изиду».

«Тук... тук... тук... тук» — выстукивала о столешницу ручка, словно выверяя размер для адажио Томазо.

«Изида» увидела мир, усеченная более чем на треть. Многочисленные опечатки и неверно поставленные наборщиками знаки препинания делали затруднительным само чтение[xxviii]. Боутон бурчал, словно старый котел... Однако, так как первый тираж двухтомника распродали за десять дней, бурчание его доносилось в основном из печатного цеха.

Самые резвые читатели должны были вот-вот заявиться с полными охапками поздравлений. И каждого придется выслушать... каждого — спешащего поблагодарить ее за книгу, которая «открыла ему глаза». Каждому придется мило улыбаться и кивать, и лишь единицам, обладающим достаточной широтой взгляда, можно будет пояснить: «Данная книга — это звон, который вас пробудил. Ваше право, как вести себя, очнувшись от забытья... Однако не глупо ли тратить время, расточая любезности рынде?» И, прорываясь сквозь волну чуть ли не религиозного негодования, растолковывать, что обольщаться названием книги нельзя, и что ни о каком «разоблачении» речь не идет, и что лишь чистая случайность помешала дать произведению более подходящее имя, и что повествование ведется не об Изиде, богине Мудрости, но о судьбе ее Покрова — о том, как «жрецы» перекрашивали на нем лоскутки, отпарывали старые и пришивали новые, вырезали в материи целые дыры и, как умели, заштопывали их вновь, зачастую до неузнаваемости искажая Одеяние[91].

«Поэтому, пробудившись от звона и узрев Покров Изиды, бросьте глупое славословие, ведь вы не знаете того, что пытаетесь славить. Исследуйте Покров! Познайте, изучайте его в совершенстве, сознавая, что не Мудрость исследуете, но лишь Ее одежды. И тогда однажды, тысячи воплощений спустя, вы нащупаете место, в котором Покров может быть приподнят, и приподнимете его, и умрете как люди, и возродитесь как боги, не ведающие зла, печали, ненависти или корысти. А пока сотрите с лиц умильные улыбки, вытащите из глоток застрявшие любезности и возвращайтесь назад, лишь когда вас будут мучить вопросы, а не медиумичное благоговение[xxix]»...

 

Елена Петровна глубоко вздохнула и придвинула чернильницу и листы бумаги. Солнечное пятно, давно спрыгнувшее на пол, уже карабкалось по стене. И сердце помимо воли устремлялось за ним следом.

Осколок XXXI. 1878 год, март, Нью-Йорк, 47-я Вест-Стрит, 302, «Ламасери», 3 часа 40 минут после полуночи

 

Мир и тишина царствовали над Нью-Йорком. Город укрыла одна из тех редчайших ночей, когда звездный свет обретает магическую силу исцелять тревоги и умиротворять волнения. Ласковые сны, подобные мало кем видимому туману, опускались на крыши домов, осаждались на стеклах окон, оживали. Игривыми феями пробирались они через царапучий камень стен, проносились над спящими людьми, отражаясь на их лицах беззаботными улыбками. Находя горящий газовый рожок, феи с любопытством смотрели, каким становится мир в привычном для людей свете; хихикая, читали они недописанные письма, раскачивались на полукруглых пресс-папье... а потом уплывали прочь, плотно умостившись в миниатюрных лунных лодочках...

 

Непотушенная лампа добросовестно освещала письменный стол, заваленный восторженными посланиями на разных языках. Блики огня скользили по чернильнице, ручке и недописанному ответу.

Феи, спустившиеся той ночью в просторную квартиру на Вест-Стрит, не спешили уплывать обратно. Словно дети, попавшие в музей, полный самых что ни на есть волшебных экспонатов, завороженно бродили они из одной комнаты в другую. Их живое воображение получило в ту ночь небывалый простор для фантазий, потому что все комнаты «Ламасери», в особенности гостиная, от пола до потолка были уставлены невероятными диковинками.

По углам комнат раскинулись густыми зонтиками тропические растения. Узловатыми корнями вгрызались они в землю, хмуро покачиваясь каждый раз, когда сквозняк подносил любопытных фей слишком близко. Около дверей хмурыми караульными замерли сиамские идолы; мексиканские маски скалили зубы со стен, а чучела птиц были готовы сорваться в полет из-под самого потолка. На многочисленных полках поблескивали лунными отблесками парижские безделушки, рядом с ними дремали до солнечного восхода египетские амулеты. Пончо и головной убор перуанки висели рядом с индийским сари. Во всем этом переплетении культур и верований было нечто настолько таинственное и мистически-притягательное, что феи и думать забыли о своих прямых обязанностях. Словно околдованные, плавали они по комнатам, вертя головами и не успевая захлопывать открывающиеся от изумления рты.

Со временем самые дерзкие из них забрались на письменный стол. Чувствуя не столько физическое, сколько непроявленное, феи воспринимали стол искрящимся, дрожащим от напряжения алтарем, каждое непочтительное прикосновение к которому грозило опалить беспощадной молнией. Охая от изумления, ходили они от одного письма к другому; словно щенки, принюхивались к отброшенному к стене тому «Разоблаченной Изиды»; через плечи друг друга заглядывали в раскрытый альбом для фотографий.

Судя по всему, перед тем как отправиться спать, хозяйка квартиры вложила в альбом несколько новых фотокарточек, присланных ей по почте, и теперь с двух страниц спокойно и умиротворенно смотрели статный английский генерал и отрешенный от всего мирского индусский философ. Тишина и покой, внутренним светом озарившие их лица, были настолько глубинными, что совершеннейшее внешнее отличие двух джентльменов начинало восприниматься как чистейшей воды иллюзия. Было что-то сверхъестественное в этом общем для них безмолвии, гармонии и достоинстве отрешенности — настолько мистическое, что феи замирали возле альбома, и еще долго, после того как их оттесняли прочь, ощущение причастности к истине озаряло их внутренний мир.

Призывая ночной сквозняк, феи листали фотоальбом, и вскоре ни идолы, ни парижские безделушки или тропические растения уже не могли привлечь даже толики их внимания. Свесив ножки с полок вокруг стола, феи умиротворенно вглядывались в каждую открывающуюся им фотографию. Они не двинулись с места, даже когда рядом появился «астральный двойник» хозяйки, которая (руки-в-боки) пришла полюбопытствовать о заявившихся без приглашения гостях. Однако теплота, с которой феи рассматривали альбом, и восхищение ТЕМ, что однажды сделает их людьми, были настолько искренни, что Е.П.Б. с удивлением улыбнулась увиденному и ушла из комнаты, даже не потушив лампу[92].

Осколок XXXII. 1878 год, апрель, Нью-Йорк, 47-я Вест-Стрит, 302, «Ламасери», 8 часов вечера (Олькотт VI)

 

В комнате было сумрачно и душно. По лицам людей расплывались пропитанные страхом тени. Стоящий возле кровати Е.П.Б. столик был слишком тесен для трех докторских саквояжей. Олькотт, следивший за врачами, с нервным смешком подумал, что с минуты на минуту один из них вновь констатирует отсутствие дыхания, второй — отсутствие сердцебиения, а третий объявит, что тело охвачено окоченением. Сцена походила на трагикомическое выступление бродячей труппы, и лишь телеграмма М:. тонкой ниточкой связывала с реальностью. «Не бойтесь. Она не больна, а только отдыхает. Она сильно переутомилась. Ее тело требовало отдыха, и теперь она поправится», — словно лучик света в нагрудном кармане пиджака.

Привидением проплыл мимо хмурый Джадж; он принес воды сестре Олькотта, которая, сама не замечая, непрестанно бубнила: «Пятый день... пятый день... пятый день... пятый день...» Олькотт налил воды и себе, но не смог отпить ни глотка.

Да, действительно, пятый день тело Е.П.Б. не подавало признаков жизни. Когда, придя в «Ламасери» во вторник, он обнаружил ее бездыханной, то едва не лишился чувств. На ватных, едва двигающихся ногах он с трудом доковылял до юридической конторы Джаджа. Увидев его лицо, Уильям Джадж так же побелел и едва смог подняться навстречу. Олькотт вызвал врача, Джадж отправился оповещать ближайших членов Теософического Общества. А когда они уже приняли решение о кремации, в двери позвонил почтальон.

Вспыхнувшая надежда была настолько сильной, что Олькотт вызвал сразу троих медиков, однако все трое смотрели на него с плохо скрываемым недоумением. Кому верить? Трупный запах не появлялся, и поэтому Олькотт решил верить Мории. «Приходите завтра», — говорил он врачам каждый вечер и каждое утро с нетерпением ждал, пока они вновь проведут обследование. Эти пять дней оказались для него длиннее иных лет... Однако полученная телеграмма все так же лежала в его кармане и давала повод скептически воспринимать скептицизм врачей.

Все проясняется в свое время[93].

Осколок XXXIII. 1878 год, 15 декабря, Нью-Йорк, 47-я Вест-Стрит, 302, «Ламасери», 9 часов вечера

 

Многочисленные подсвечники старательно наполняли полумрак комнаты светлым теплом. Мягко играло фортепиано. Сидящие в креслах теософы, словно почва — дождем, насыщались звуками благородной музыки. Е.П.Б. завершала свое выступление искренним адажио, и даже самые красноречивые слова не могли рассказать большего. Сквозь плавные такты музыки проглядывали холмистые долины Читтендена[94] и университеты Филадельфии, застраивающиеся пустыри Нью-Йорка и вызывающие дрожь комнаты ново-орлеанских оришей. Невероятным умением Е.П.Б. пронзала своей музыкой год за годом — казалось, до того самого времени, когда Бенджамин Франклин основал первую публичную библиотеку (попутно ставя опыты с электричеством и обретая почетное членство в Академиях Наук разнообразных стран[95]). История Америки — история стремления и борьбы — разворачивалась перед слушателями каскадами величественных аккордов, в которых даже человеческие слабости находили место — как диссонанс, обостряющий ухо перед гармоничным созвучием...

Когда стихли звуки фортепиано, слушатели ощущали себя так, словно за эти несколько минут прожили долгие столетия... Как малые дети, смотрели они друг на друга, словно ожидая объяснений невидимого факира. Однако «факир» лишь оттенил абсолютной тишиной несколько движений минутной стрелки, после чего разразился яростным скерцо. И как буквы ложатся поверх других, когда рука переворачивает страницу, так и теософы поняли: дух Е.П.Б. запел об Индии...

 

...Позже они разожгли огонь в камине и радостно принялись диктовать в фонограф Эдисона послание индийским друзьям. И кто бы ни говорил — журналисты, писатели, музыканты или же скульпторы — радость и надежда переполняли голос каждого[96]. И если верно, что качество голоса может свидетельствовать о состоянии сознания, то в тот вечер единое сознание надежды осветило тело одной весьма известной в Нью-Йорке квартиры.

Когда же Олькотт отправился провожать гостей, Е.П.Б. вернулась к своей корреспонденции. Далекие индийские звезды изнутри отражались в ее глазах, а ручка летала по листам бумаги, словно ветер.

Она работала так усердно, что, казалось, стремится оставить в Америке все накопленное, влетая в новый мир совершенно чистым листом.

Что могла принести она Индии или «Арья Самадж»[xxx]? Что могла Индия принести ей?

Не гадая и не строя прогнозов, Е.П.Б. понимала, что родиться этому нечто предстояло лишь там — на священных берегах Арьяварты.

 


 

 



[1] Данная цитата приведена в статье М.А. Лейтус «Космическая религия Альберта Эйнштейна»; взята из статьи А. Эйнштейна «Религия и наука».

http://www.skeptik.net/religion/science/einstein.htm

[2] См. [2, гл. 28].

[3] См. «Сутра Сердца» (Праджняпарамита Хридайя Сутра), где Боддхисаттва сострадания Авалокитешвара объясняет Шарипутре истину о том, что есть мир, через отрицание того, чем мир на самом деле не является. Если говорить кратко, то мир не является концептами, то есть тем нечто, которое может быть описано через некое интеллектуальное понятие. Единое Неизреченное — вот суть мира (Праджняпарамита), все же остальное — иллюзия, порождаемая нашим собственным умом.

[4] Несмотря на то, что Нью-Йорк того времени мало походил на современный мегаполис, «...движение на Пятой авеню и Бродвее уже тогда было оживлённым, а Сентрал-парк, открывшийся как раз к приезду Е.П.Б., принял в тот год не меньше десяти миллионов посетителей» [1, ч. IV, гл. 1].

[5] «Banner of Light» — крупнейшая спиритуалистическая газета тех времен.

[6] Позже Олькотт воплотил свой замысел в жизнь и провел настолько скрупулезные расследования, что даже Артур Конан Дойл восхищался его предусмотрительностью [1, ч. IV, гл. 3].

[7] Самая влиятельная газета Америки тех времен.

http://www.infousa.ru/media/media1_rus.htm

[8] На ферму Эдди Е.П.Б. приехала с некоей француженкой. М.К. Нэфф предполагает, что это была мадам (госпожа) Магнон (по другой версии — Маньон). В одном из своих писем Е.П.Б. называет ее своей подругой-француженкой, см. [7, с. 59], свидетелем весьма непостоянного характера «Джона Кинга» (гипотезы об этом «духе» будут рассмотрены позже). По свидетельству Е.П.Б., она ее часто навещала и жила в ее доме. Элизабет К.Г. Холт (см. 2, гл.28) подтверждает, что Е.П.Б. была знакома с некоей француженкой, которая во время бедственного материального положения Е.П.Б. предложила ей жить в ее доме, а «...впоследствии поехала вместе с Е.П.Б. на ферму Эдди».

Однако из того факта, что в дальнейших письмах данная особа не упоминается, следует, скорее всего, что мадам Маньон была типичной спириткой, приверженцем феноменов, и покинула Е.П.Б., как только последняя стала явственно описывать поклонение феноменам как смесь триединого: близорукости, самомнения и, как следствие, некромантии.

[9] Ввиду огромного спроса, руководство «Daily Graphic» приняло решение продавать газеты по доллару, что было весьма дорого для тех времен.

[10] Взято из [Ольга Пахомова, «Психология понимания», занятие 3], адаптировано к стилю романа. http://psy.1september.ru/article.php?ID=200500309

[11] См. [Е.П.Б., статья «Кажущиеся противоречия», журнал «Теософист», т. III, № 9, июнь 1882 г., с. 225-226].

[12] [1, ч. VI, гл. 6. Крэнстон цитирует Е.П.Б.].

[13] Металлы: никель, кобальт, марганец, платина, золото, серебро, алюминий — хотя и слабо, но тоже притягиваются магнитом.

[14] См. выдержки из «Законов Упассаны», [статья Е.П.Б. «Полные челы и челы мирские»], перечисляющие качества, которые кандидат на ученичество должен развить в себе самостоятельно. По этой причине Будда, (вновь) открывший Путь к очищению сознания (ум — в буддийской терминологии) от самостных помрачений, называется Пробужденным и говорит о Дхарме как о Пути к Пробуждению, сравнивая весь этот Путь с горсткой листьев в своей руке, а все знания, которыми обладал, — с листьями целого леса.

[15] Первые упоминания о полноте Е.П.Б. можно отнести ко времени ее обитания на Мэдисон-Стрит 222 в Нью-Йорке. Элизабет Холт так описывает ее (данное описание относится к 1873 г.): «У неё была очень своеобразная фигура, она была такой полной, что казалась ниже ростом, чем была на самом деле» [1, ч. IV, гл. 1].

[16] Позвольте, мадам (фр.).

[17] Позже Олькотт так опишет общение с Е.П.Б. на ферме Эдди: «Наши споры бывали иногда довольно горячими, потому что в ту пору я ещё недостаточно знал о пластичности человеческого двойника и не понимал значения её намёков, а с восточной теорией майи не был знаком вообще» [1, ч. IV, гл. 3].

[18] См. [1, ч. IV, гл. 3].

[19] Мой дорогой (фр.).

[20] По изложенному выше см. [16, «Иерархия», 264], [статья Е.П.Б. «Разум в Природе», «Люцифер», апрель 1890 г.], [16, «Община», 117], [Е.И. Рерих. Письма, т. II, 23.06.1934. Издание: МЦР, 2000].

[21] Эфирное тело человека; так называемую «эктоплазму» можно сравнить с его кровью.

[22] Краткое описание данного случая [1, ч. IV, гл. 3], более расширенное [2, гл. 4]. Олькотт описывает копье как двенадцатифутовое, то есть длиною в 3,65 метров.

[23] Конечно, по свидетельству Олькотта, Е.П.Б. только намекала на то, как обстоят дела на самом деле, однако серии намеков не уместились бы ни в одну книгу, поэтому было решено излагать материал как можно более конкретно.

Астральное тело («звездное», наиболее плотное после физического) позже начали называть эфирным. А то, что называется астральным телом сейчас, в те времена звали Кама-Рупой — телом страстей.

[24] См. [2, гл. 24. М.К. Нэфф цитирует письмо Е.П.Б].

[25] Приводится по [2, гл. 29. М.К. Нэфф цитирует Е.П.Б.], адаптировано к стилю романа.

[26] После смерти отца Е.П.Б. получила наследство в 1000 рублей и переехала в новую квартиру; Олькотт нашел ее там после возвращения с фермы Эдди, см. [2, гл. 28].

[27] Будучи маленькими девочками, в течение двух или трех лет Елена и Вера пребывали «под опекой» ординарцев отца, фактически являясь «детьми полка», см. [2, гл. 1], [2, гл. 4]. Открытая для искренних друзей отца много более, нежели для лицемерия «общества», маленькая Елена совершенно естественно переняла немало от их образа поведения.

[28] Пожар в Бруклинском театре произойдет 5 декабря 1876 г., в огне погибнет 295 человек. Проповедь священника, описанная Элизабет Холт, приводится в [1, ч. IV, гл. 1].

[29] См. [7, с. 140-141. 13-е письмо Е.П.Б. профессору Корсону от 8 января 1876 г.].

[30] См. [2, гл. 24. М.К. Нэфф цитирует письмо, которое написала Е.П.Б. Вере из Каира].

[31] В 1864 г. консорциум из девяти американских компаний приобрел 320 акров (129,5 гектаров) земли и в 1865 г. открыл комплекс боен, на которых (в зависимости от сезона) работали от 25 000 до 50 000 человек. К 1890 г. на бойнях комплекса лишалось жизни 9 000 000 голов скота ежегодно.

Также по нижеуказанной ссылке можно посмотреть воспоминания В.В. Маяковского о визите на Чикагские бойни, начиная со слов: «Чикагские бойни — одно из гнуснейших зрелищ моей жизни».

http://rudzin.livejournal.com/20698.html

[32] См. документальный фильм «Earthlings» http://torrents.ru/forum/viewtopic.php?t=427143

Также см. [ Ким Киуру. Статья «Мясной вопрос» http://grani.agni-age.net/articles9/3719.htm]

[33] Разъединение сознания и физического тела не происходит в момент смерти, и мучения якобы умершего животного продолжаются, когда с него снимают кожу и выпотрашивают [см. Ким Киуру, статья «Мясной вопрос»].

[34] См. [31, гл. «Христианство»].

В цитатах, приводимых Роузеном, слово «мясо» заменено словом «meat» автором.

[35] Среди черт «христианского» Родоначальника Мироздания, можно найти немало нелицеприятных даже для человека: гнев, зависть, алчность, самолюбие, мстительность и др. (более детально будет рассмотрено позже). Конечно, поведение Всевышнего в таком ключе является лишь плодом фантазии некоторых толкователей Библии.

[36] По поводу запрета принимать плоть с кровью см. [Быт. 9:5], [Лев. 7:26]. Пояснение по пресмыкающимся взято из [31, гл. «Христианство»].

Если даже предположить, что Ною было разрешено потреблять в пищу мясо животных, возникает вопрос о том, сколько лет физически могло выполняться такое разрешение: ведь животных было лишь «каждой твари по паре». Съедая одно, Ной прерывал восстановление целой популяции.

[37] См. [31, гл. «Христиане вегетарианцы»].

[38] Эти слова Льва Николаевича Толстого относились к освобождению человека от зависимости от животных (поедание их мяса и использование их труда). Однако, как и многое другое сказанное этим провидцем, данные слова применимы к любой возвышенной цели. (Письмо В.В. Стасову. 1893 г. Августа 31. Ясная Поляна).

http://www.i2.com.ua/ruki/press/tolstoj.htm

[39] См. [Ким К. Статья «Мясной вопрос», ч. II. «Вопросы локальные», подраздел «Краткий экскурс в мифологию»].

[40] Источник данных размышлений — письмо Л.Н. Толстого П.И. Бирюкову от 6-7 сентября 1891 года.

http://www.i2.com.ua/ruki/press/tolstoj.htm

[41] Е.П.Б. описывает, что в то время повредила ногу, «...пытаясь сдвинуть с места тяжелый остов кровати, и он на меня рух­нул» [7, с. 27., февраль 1875], после чего была прикована к постели. Врачи, наблюдая начинавшуюся гангрену, решили ампутировать ногу, «...однако два дня холодных компрессов и белый щенок (песика приложили на ночь к больной ноге) — и все как рукой сняло. ...ходить пока не могу, но опасность уже пол­ностью миновала» [7, с. 58., июнь 1875].

[42] Да, мадам (фр.).

[43] Тут и выше — [7, с. 59. Письмо Е.П.Б. генералу Лилпитту № 10, 12.06.1875].

[44] См. по всему вышеперечисленному [1, гл. IV, ч. 4], [2, гл. 30], [7, с. 51, письмо Е.П.Б. к Лилпитту № 8, апрель 1875], [7, с. 34, письмо Е.П.Б. к Лилпитту № 3, март 1875].

[45] Из контекста писем Е.П.Б. следует, что Чайлд занимал пост секретаря Международного комитета спиритуалистов и использовал свое положение для проведения поддельных феноменов (в частности, был соучастником, а возможно, и «вдохновителем» подделок Холмсов). Сведения об этом и отношение Е.П.Б. к Чайлду изложены в письмах (нумерация приводится по [7]): Олькотту, № 1, 2; Лилпитту, №1, 2, 3, 6, 10, 13; Корсону, №1, 3, 6, 7, 8, 9, 13, 14. См. также примечания, с. 683. Прямое отношение к «вопросу Чайлда» имеет статья Е.П.Б. «Фиаско в Филадельфии или кто есть кто».

[46] В аллегорических сказаниях буддизма два берега представляют собой сансарический мир (пребывание в помраченном состоянии сознания) и полное пробуждение от власти иллюзий (Нирвану). Бурный поток олицетворяет опасности, готовые утопить каждого, кто решится достигнуть Нирваны, не имея совершенного в своей силе устремления.

[47] См. [Откр. 1:16], [Евр.4.12] соответственно.

«Откровение» — самая оккультная из всех книг церковного Нового Завета. Для понимания каждого изображенного в этой книге символа необходим верный ключ. Так, в примере с мечом в устах Ангела ключом является описание из послания Павла к Евреям.

О пересечении реки и обретении способности см. [1, ч. IV, гл. 6].

[48] «Е.П.Б. однажды написала о Джадже, что он “есть часть ее самой на протяжении нескольких эонов”» [1, ч. IV, гл. 6].

[49] Слово «Вавилон» образовано от семитского «bab-Illu», означающего «Врата Бога».

[50] «...нужно добиваться, — говорила она своим ученикам, — чтобы, если вы думаете о коробке спичек, для вас не было бы в мире ничего, кроме этой коробки и вашего “я”» [34, гл. 4. Писарева цитирует Е.П.Б].

[51] «Те, кто убивает животных для того, чтобы есть их плоть, могут не задумываясь уничтожить себе подобных». «Человек, оказавшийся в плену своих страстей, свободным быть не может». Взято из Викицитатника.

[52] См. [Статья Е.П.Б. «Что есть Истина?»].

[53] В античности — класс ремесленников в греческом обществе. Платон впервые использовал это слово для обозначения Творящего Начала Вселенной; после оно использовалось только так.

[54] Текст о философах Пифагоре, Анаксагоре и Платоне, обработанный автором под стиль и содержание романа, взят из труда А. Меня «История Религии».

[55] См. [5, т. 1, ч. 1, гл. 1], начиная со слов: «Завуалированные намеки греческих философов на эзотерические истины явно сбили с толку этих комментаторов до последней степени».

[56] Леонардо да Винчи изобрел водолазный костюм около 1500 года. Это и многие другие открытия, выжженные его Гением в слоях Акаши, вдохновляли многие поколения следовавших за ним «изобретателей».

[57] [7, с. 122, письмо № 8 профессору Корсону].

[58] «Духовный Исследователь», небольшой журнал, который к приходу Е.П.Б. и Олькотта еле сводил концы с концами.

[59] На обвинительном процессе в Руане Жанна Дарк сказала: «Единственное, что я хотела бы дополнить, это отрывок в моем ответе... о котором вы напомнили мне: “Все, что я совершила, я совершила по указанию Господа нашего...” Я хотела бы дополнить этот отрывок, чтобы он начинался так: “Все, что я совершила хорошего...”» [протоколы допросов Жанны Дарк, в литературную форму переведены Ким К.]

[60] О том, что в действительности должно питаться временем, см. [16, «Зов», Март 30, 1923 г.], [16, «Зов», Апрель 21, 1923 г.].

[61] «...Богоданная или божественная Мудрость — это совсем не “Мудрость Бога”» [15, письмо Е.П.Б. Синнетту № XIII].

[62] Никола Тесла говорил об этом так: «Какое бы действие ни осуществилось, будь оно хоть самым незначительным, космическое равновесие нарушено, и в итоге происходит движение Вселенной» [36, с. 145].

[63] Автор афоризма — Махатма Ганди.

[64] «Сегодня 80% мирового состояния сосредоточено в руках 20% населения*. Виды животных и растений исчезают сегодня со скоростью, от 1000 до 10000 раз превосходящей протекание процесса естественного отбора. Это составляет шестой этап массового истребления в истории, вызванного на этот раз исключительно действиями человека». Данные из информационного слоя Google Earth.

* А 50% всех богатств сосредоточены в руках 2% (!) населения [см. фильм «ДОМ: Свидание с планетой»].

[65] Грядущий Будда сострадательной любви и доброты в буддизме и его наследницах — Теософии и Агни Йоге.

[66] Особенность мегалитических строений, возведенных без скрепляющих растворов, заключается в плотности подгонки одного камня к другому — так, что между ними «нельзя было просунуть лезвие ножа». Под действием силы притяжения более высокие слои давили на более низкие — происходила обширная диффузия, и камни кладки срастались.

[67] Kobold — домовой, гном.

[68] Среди Махаянских Сутр особенной группой выделяются Праджняпарамита Сутры — беседы о Запредельном Знании (не постижимом для концептуального мышления, оперирующего описательными определениями объектов). Среди Праджняпарамита Сутр отдельно выделяются Алмазная Сутра (Ваджраччхедика Праджняпарамита Сутра) и Сутра Сердца Праджняпарамиты (Праджняпарамита Хридайя Сутра). Последняя, несмотря на свой небольшой объем, изучается в буддийских монастырях пять-восемь лет.

[69] [5, Введение: Перед Завесой]. Несмотря на то, что Е.П.Б. в статье «Мои книги» указывает, что большая часть «Перед Завесой» написана по ее просьбе профессором Уайлдером, существует также свидетельство в пользу того, что именно эти строки принадлежат ей, см. [Е.П.Б. «Мои книги»].

[70] «Один или два месяца спустя после создания Теософического Общества мы сняли две квартиры на 34-й Вест-Стрит, 433. Она на первом этаже, я на втором» [2, гл. 36, М.К. Нэфф цитирует Олькотта].

[71] «Ее рукопись нужно было видеть: листы были разрезаны, склеены, перекроены, иногда одна страница состояла из шести, семи или десяти полосок, взятых из других страниц и склеенных вместе, соединенных отдельными словами или предложениями, вписанными между строк. Она часто шутливо хвалилась перед друзьями своей сноровкой в работе» [2, гл. 36. М.К. Нэфф цитирует Олькотта].

[72] [2, гл. 36. М.К. Нэфф цитирует рассказ Олькотта о некоем посетителе].

[73] Первоначальное название «Разоблаченной Изиды» звучало как «Skeleton Key to mysterious Gates» [2, гл. 36]. Название книги хорошо перевести как «Мастер-Ключ к потайным Вратам», то есть тот ключ, который открывает любые замки (слово «Вратам» должно восприниматься во множественном числе).

[74] См. статью Е.П.Б. «Буддизм, христианство и фаллицизм».

[75] Шутливое имя, которым Олькотт называл Е.П.Б. Существуют письма Е.П.Б. Олькотту, подписанные именно так: Джек Блаватский.

[76] Письма Е.П.Б. Олькотту, датированные 1875 годом, подтверждают его принятие в ученики одним из Учителей (прямой наставницей его оставалась Е.П.Б.). Сам Олькотт многократно называл М.М. своим Учителем.

[77] «Есть также несколько примеров, когда я видел его только в астральном теле, но не в физическом, и только в физическом, но не в астральном; но вот в этих двух случаях я видел, как он проявлял обе эти способности...» «Я сказал, что хотел бы получать какое-нибудь осязаемое доказательство того, что он действительно был здесь, и что была не просто иллюзия или майа, сотворённая Е.П.Б.» [Показания Х.С. Олькотта Обществу Психических Исследований в 1884 г.; письмо Олькотта Аллану О. Хьюму].

[78] «Тулвар с широким клинком, оружие палача. Северная Индия. XVIII-XIX вв.».

[79] Рога во все времена выступали символом мудрости. О рогах коровы на голове Изиды см. [5, гл. 2]; о Семи Рогах Ангела (единственного, кто смог открыть Книгу) см. [Откр. 4:8 — 5:6]. Несмотря на очевидный символизм рогов, вследствие профанации и забвения знания их начали крепить на боевых шлемах.

[80] Многие из таких статуй перекочевали из Египта во французские соборы, где выставлялись под видом Девы Марии, ибо не только идея непорочной Владычицы была «позаимствована» христианами у более древних народов, но и полный набор ее атрибутов, в том числе знаменитый лунный серп, на котором художники так часто ее изображают [см. 5, т. 2, гл. II].

[81] Жалкие осколки того, что должно быть осязаемо в своей полноте.

[82] Маарат Аль-Нуман был взят оголодавшими крестоносцами посреди зимы 1098 г. Взрослых мусульман они варили в котлах, а детей насаживали на вертел. См. документальный фильм «Крестовые походы», режиссеры Алан Эрейра и Дэвид Уоллас, производство «ВВС».

[83] Точное местожительство Александра Уайлдера найти не удалось. Е.П.Б. в статье «Мои книги» указывает, что он проживал «...в Нью-Йорке или недалеко от него».

[84] См. [16, «Озарение», 2-VIII-8].

[85] См. [1, ч. IV, гл. 10].

[86] См. [Е.П.Б., статья «Звезды и Числа», «Теософист», июнь 1881 г.].

[87] «Ипатия — Афина по уму, Гера по величественной осанке, Афродита по красоте».

[88] «Вплоть до XVIII века моряки всех стран вычисляли местонахождение судна, с помощью астролябии определяя высоты светил над горизонтом». «...еще в XV-XVI веках планисферой пользовались, скажем, такие великие ученые, как поляк Николай Коперник...»

http://www.chayka.org/oarticle.php?id=942

[89] В 1969 году Екатерина Александрийская исключена из католического церковного календаря ввиду «...неясности исторических обстоятельств ее жития».

Следует помнить, что наименование одного и того же явления может становиться различным даже при смене языков общения. Поэтому лишь тот, кто разумеет Суть, разумеет и само явление. Будучи Сотрудницей высокого уровня, Ипатия (под именем Екатерины Александрийской) являлась Жанне Дарк и наставляла ее.

См. изложенное в виде статьи историческое исследование жизни Ипатии (ссылки на источники составляют половину 23-страничного текста):

http://vivovoco.rsl.ru/VV/PAPERS/HISTORY/HYPAT.HTM

Также:

А. Штекли. «Гипатия, дочь Теона». Источник: Прометей, т. 8. «Молодая гвардия», Москва, 1971 г.

http://vivovoco.nns.ru/VV/PAPERS/HISTORY/HYPATIA.HTM

Андрей Балабуха. «Ипатия, или любовь к совершенству».

http://www.chayka.org/oarticle.php?id=942

[90] Выздоровев, Е.П.Б., как могла, стремилась облегчить страдания российских раненых.

«Все заработанные ею деньги за статьи в русских газетах, а также первые выручки за публикацию “Разоблаченной Изиды” были отосланы в Одессу и Тифлис для раненых солдат и их семей или в Общество Красного Креста» [2, гл. 38].

[91] Изначально книга была названа «Покров Изиды», однако, как выяснил Боутон, книга с таким названием к тому времени уже была издана в Англии, и поэтому, обладая частью авторских прав, он решил переменить название [см. 1, ч. IV, гл. 10]. О Посвященном: «...На подире его был целый мир, и славные имена отцов были вырезаны на камнях в четыре ряда, и величие Твое — на диадиме головы его» [Прем. 18:24, выделено Ким К.].

[92] В основу главы легли цитата, приведенная Крэнстон, и краткое описание «Ламасери», приведенное М.К. Нэфф в [2, гл. 38] (газетная статья «Распродажа любопытного»). Как видно из названия главы, перед отъездом в Индию Е.П.Б. распродала все «любопытное», накопленное ею во время странствий. Описание же фотоальбома, которым очень гордилась Е.П.Б., взято из [1, ч. IV, гл. 11].

[93] Тем субботним вечером Е.П.Б. пришла в себя. Все эти пять дней промелькнули для нее в мгновение ока, и она не меньше своих друзей удивилась произошедшему [1, ч. IV, гл. 13].

[94] Штат Вермонт, где находилась ферма Эдди.

[95] Кроме своей сугубо научной деятельности, Франклин написал «Рассуждение о свободе и необходимости, наслаждении и страдании» и разбрасывал символические намеки на вечную жизнь сознания, приобщенного ко Вселенской Мудрости (символом которой издревле было вино).

[96] См. [1, ч. IV, гл. 13].



[i] «В двадцать с небольшим он приобрёл мировую известность, работая на Опытной агрономической ферме в Ньюарке (Нью-Джерси). Правительство Греции предлагало ему кафедру агрономии в Афинском университете, а правительство Соединённых Штатов — руководить сельским хозяйством, но он отказался, предпочитая работать независимо. <...> Когда началась Гражданская война <...> участвовал в нескольких кампаниях под началом генерала Бернсайда, после чего был назначен особым уполномоченным по расследованию коррупции и взяточничества в министерстве обороны. Здесь он получил звание полковника. <...> После убийства Линкольна его включают в комиссию из трёх человек по расследованию обстоятельств этого преступления» [1, ч. IV, гл. 3].

Открыв частную юридическую практику, Олькотт преуспел не меньше.

«Среди клиентов Олькотта, как поверенного, были город Нью-Йорк (дела класса “Город Нью-Йорк против...”, прим. Ким К.), Нью-Йорская Фондовая биржа, Континентальная Компания Страхования Жизни, Золотой Биржевой Банк, железные дороги Панамы, Объединенные Производители Стали, Шеффилд (Англия)» [статья на сайте Ивановского городского общества Рерихов «Свет»].

http://www.ivorr.narod.ru/dat/olkott.htm

[ii] Насколько автор сумел разобраться в этом вопросе, наиболее опасные для медиума силы в индийской традиции подразделяют на два класса — бхутов и пишачей. Оба данных вида существ упоминаются в одном из писем Махатмы М:. полковнику Олькотту: «Это будет вам доказательством того, Олькотт, как мы правы, не желая ничего говорить вашим западным друзьям. Они все те же. Пусть они пребывают счастливыми и спокойными с их пишачас и их бхуттами» [32, с. 99, письмо 46]. «Писачи — те же “духи”, esprits frappeurs спиритов, только не в полном составе своей разоблаченной лично­сти. Бхутом (земным духом) или писачей делается та только часть души человеческой, которая, отделяясь после смерти от бессмертного духа, остается обыкновенно в не­видимом, но часто ощущаемом живыми образе, среди ат­мосферы, там, где она при жизни тела вращалась и имела бытие» [8, гл. XXXII].

И хотя, исходя из данного отрывка, можно сделать предположение, что «бхут» и «пишача» являются синонимами, автор полагает, что это не так, ввиду четкого размежевания этих понятий в вышеприведенном письме М. — Олькотту. М:. и К.Х. однозначно отождествляют пишачей и элементариев [10, письмо 118; письмо 70].

Что же до бхутов, то их действия Е.П.Б. описывает подобно действиям пишачей и указывает, что они также являются человеческими останками:

«Пред самым концом они снова забирают воды в горсть и, пошептав над нею заклинания, проглатывают ее залпом. Горе тому, кто поперхнется при этом! Ему залез в горло бхут (демон, дух умершего) и он должен бежать очищаться пред алтарем. Эти злые духи людей, умерших с неудовлетворенными желаниями и земными страстями в полном их разгаре (других беспокойных покойников они не признают), сильно тревожат бедных индусов» [8, гл. XV].

Однако, с другой стороны, бхут описывается в восточной традиции как элемент стихий, о чем Е.П.Б. говорит в «Тайной Доктрине»: «Творения эти суть следующие: <...> Танматра, Бхута или Бхутасарга, Творение Стихий, первая дифференциация Всемирной Нераздельной Субстанции» [6, т. 1, ч. II, отдел XIII. «Семь Творений»].

Термин «Махабхута» в индусской традиции применяем исключительно к пяти изначальным стихиям, то есть к пяти различным состояниям дифференцированной Пракрити, с помощью которых вся внутренняя суть мироздания отражается во внешних формах (и законах их взаимодействия).

Кроме того, известно, что человекоподобные элементалы именуются асурами:

«...асуры — элементалы, имеющие человеческую форму» [33, раздел II. «Посмертные состояния»].

Из всего этого вполне можно сделать предположение, что тонкие останки умерших проходят несколько фаз разложения, первые из которых являют наибольшую опасность для сенситивов и еще большую — для сенситивов с деградировавшей волей (медиумов). Так, наибольшую опасность несет стадия пишачи, когда элементарий сохраняет некое подобие разума (наиболее тяжеловесные элементы Кама-Манаса становятся его «душой»). Однако, лишенный питания от Буддхи, пишача постепенно разлагается, теряя силы, а вместе с ними и сознание (естественно, речь не идет о тех элементариях, в которых сохраняется достаточно воли, чтобы начать вампиризировать живых).

Автор предполагает, что именно на этом этапе все ускоряющегося разложения пишача становится бхутом — малоразумным конгломератом элементальных сил. Конечно же, их хитрость и коварство много выше тех, которыми наделены обычные элементалы: ведь некоторое время они входили в состав человеческих тел (так и животное, обитая рядом с человеком, магнетизируется его токами и в развитии качеств ума значительно превосходит своих диких собратьев; более детально см. статью Е.П.Б. «Взгляды теософов» [сборник статей «Новый Панарион», отдел I. «Религия Истины»], начиная со слов: «Даже физики учат нас, что частицы, составляющие физическое тело, со временем преобразуются природой во множество различных низших физических форм»).

По мнению автора, данное предположение подтверждается также и нижеприведенной цитатой:

«Субъективное общение с человеческими, богоподобными духами тех, кто прежде нас ушли в молчаливую страну блаженства, в Индии делится на три категории. Под духовным руководством гуру или санньяси ватоу (ученик или неофит) начинает чувствовать их. Если бы он не находился под непосредственным руководством адепта, он попал бы во власть невидимых существ и целиком зависел бы от их милости, так как среди этих субъективных влияний он не в состоянии отличить хорошего от плохого. Счастлив тот сенситив, который уверен в чистоте своей духовной атмосферы!

К этой субъективной сознательности, которая представляет первую степень, после некоторого времени добавляется яснослышание. Это вторая степень или стадия развития. Сенситив, когда он не выработался естественно посредством психологической тренировки — теперь слышит внятно, но все еще не в состоянии распознавать; он не в состоянии проверить свои впечатления, и такого беззащитного хитрые силы воздуха очень часто вводят в заблуждение сходством голосов и речи. Но влияние гуру приходит на помощь; это самый крепкий щит против вторжений бхутна в атмосферу ватоу, посвятившего себя чистым, человеческим и небесным питри» [5, т. 2, гл. II. «Христианские преступления и языческие добродетели»].

[iii] Воображение творческих людей развито гораздо сильнее, нежели у других, и имеет много большую власть над интеллектом. Эволюция их сознания неизбежно приведет к смене власти и восхождению на престол четы мудрости и воли; однако, пока это не произошло, им необходимо реально оценивать опасность заражения, которой они подвергаются, посещая места «дурной репутации». И если обычный человек, посещающий медиумистический сеанс (является ли это сеансом «столоверчения» или же «культурным отдыхом» в одном из ночных клубов), может сравниться с любопытным, который спускается в склеп, полный трупного яда, то творческий человек, осуществляющий то же самое действие, более напоминает любопытного, кожа которого покрыта кровоточащими ранами: ее чувствительность много больше, но так же больше и опасность заражения.

[iv] «Христом и апостолами наших дней стали всевозможные медиумы и лекторы — одним словом, спиритуалисты, проповедующие преображение и громогласно возвещающие о новом Евангелии и о Царстве Божием, где смертные на­столько перемешаны с незримыми духами и с бес­смертными, что и сами новоявленные Христос с апо­столами одержимы семью библейскими демонами.

Кого же они хотят преобразить и во что? Ряды духов неуклонно пополняются, и с каждым днем кругом ощущается все больше ненависти, все боль­ше адской злобы. Медиумы в пылу критики рвут друг друга на куски, словно дикие звери. Хьюм пишет книгу, в которой разоблачает всех медиумов Америки; он ищет и собирает сейчас все брошюры о “разоблачении медиумов”. Господин и г-жа Харди яростно поносят г-жу Тэйер и прочих. Холмсы ста­ли еще более великими медиумами, чем когда-либо, и процветают в Филадельфии, видоизменяя свои по­черки и подделываясь под покойных бабушек и ан­гельски невинных жен или дядюшек-военных, а спиритуалисты все это благополучно проглатывают! Д-р Чайлд возобновил публичную продажу своей книги о Джоне Кинге и Кэти Кинг, а у Олькотта скопилось уже 19 писем, написанных духами и ад­ресованных ему лично и г-ну Гарднеру, в которых содержатся угрозы прикончить его и Гарднера, если он осмелится прочитать в Бостоне лекцию против элементалов» [7, с. 154-155. Письмо Е.П.Б. г-же Корсон от 12 марта 1876 г.].

[v] Очень редкий из вступающих на путь подготовки к Ученичеству понимает смысл своего действия. Большинство людей не видит ничего сложного в том, чтобы научиться поступать хорошо, сострадать другим и вносить свет понимания во тьму неведения. Однако жизненные обстоятельства раз за разом извлекают изнутри человека самые страшные негативные наклонности, дремавшие в нем настолько глубоко, что оставались тайной для него самого. На протяжении некоторого времени человек пытается подавить их проявления с помощью воли, однако, раз за разом убеждаясь в тщетности этого, начинает обвинять окружающих. По истечении «периода одиночества» человек набирается сил и решимости для работы над самим собой. Все более повышая напряженность борьбы, он неминуемо входит в этап «отчаяния», когда своеволие эмоциональных дисбалансов заводит его далеко за все ведомые ему «границы веры». После, пройдя по краю нигилизма и падения в дуг-па, человек впервые прозревает относительно реальной картины того, что происходит в его жизни. Он начинает понимать, что все эти годы был похож на ребенка, плачущего возле остановившейся игрушки. Ему казалось, что его плач не может оставить безучастными взрослых и они обязательно явятся, дабы оживить его игрушку (сознание). Однако взрослые на этот раз не являются, потому что, вступая на путь подготовки к Ученичеству, ребенок сам принял решение становиться взрослым (впрочем, забыв о нем, как только закончился завод в любимой игрушке). И ребенок плачет все громче, приобретает фиолетовый оттенок от крика и упрямства и потом, совершенно обессиленный, забывается. Проснувшись, он, скорее всего, немного поиграет с солдатиками и кубиками, но потом вновь вспомнит, что его любимая игрушка так и не «ожила»... и начнет плакать вновь. И однажды, находясь на пике крика, он столкнется с искушением разломать эту непослушную игрушку, разбить ее и в гневе разбросать осколки. Если он поступит так, то в этой жизни уже не получит возможности изучить принципы ее работы, научиться приводить ее в движение и заботиться о ее состоянии. Он станет дуг-па — потоком энергии, который стремится вознаграждать за то, что принесло удовольствие, и карать за то, что подарило боль.

 Для более детальных и глубоких пояснений см. статью Е.П.Б. «Полные челы и челы мирские».

[vi] Самые ключевые испытания претендент на ученичество всегда проходит за гранью полного отчаянья, когда все в мире меркнет для него и ни единый лучик света не пробивается извне.

Если в таком состоянии он окажется неспособным на некую абсолютную в своей абсурдности глупость, испытание подарит ему ценный опыт; и когда напускной мрак рассеется, понимание сути иллюзии, майи, утвердится в нем сильнее*.

С каждым новым испытанием, «пройденным за гранью отчаяния», кандидат в чела будет все лучше понимать окружающих его людей, мотивы их поступков наполнят его состраданием и желанием развеять то помрачение, с которым он сам едва сумел справиться.

Однако если кандидат примет абсурд за реальность, круг замкнется и подобное испытание ему придется пройти вновь — в совершенно иных обстоятельствах, когда он меньше всего будет ждать подобной встречи.

И так будет продолжаться до тех пор, пока он не совершит окончательный выбор — непрестанное, полное мучений восхождение либо же расслабленное, обволакивающее мягкостью падение.

——————————————

* «Однажды ученик Кришны Нарада попросил объяснить, что такое Майя (иллюзия). Кришна ответил: “Хорошо. Возьми кувшин и принеси воды из ручья”. Нарада взял кувшин и отправился за водой. По дороге ему встретилась красивая девушка. У них завязался разговор, и Нарада последовал за ней в деревню. Нарада влюбился, остался жить в деревне и вскоре женился на этой девушке. Прошло много лет. Он обзавелся детьми, домашним хозяйством, жил как обычный семьянин и уже забыл, что был когда-то учеником Кришны.

Но в один день разбушевалась гроза. Ливень был таким сильным, что река вскоре вышла из берегов, и мощный поток воды смыл всю деревню и ее жителей. Нарада пытался держаться на поверхности, но вскоре его захлестнуло волной и он потерял сознание.

Очнувшись, он обнаружил, что лежит у ног Кришны, сжимая в руках кувшин, на том месте, откуда он ушел за водой. Кришна спросил его: “И где ты так долго ходишь? Я жду тебя уже целых полчаса”».

http://doolittle.narod.ru/Pritchi.HTM

[vii] По свидетельству Е.П.Б., ее горничная была медиумом. Так как медиум — это человек с крайне обостренной чувствительностью и сильно отстающей волей, он легко поддается внешним влияниям. Для человека с повышенной медиумистичностью очень хорошо находиться близко к развитому Духу: тогда его влияемость будет позитивно отражаться на его развитии. Естественно, необходимо, чтобы врата его сознания были открыты чувством теплой дружбы и признательностью... Тогда его путь до медиаторства может быть куда более гладок, нежели предполагалось конституцией его строения (сложенной им кармой). Ведь для медиума нет ничего хуже, нежели оказаться в одиночку среди насыщенной ядами атмосферы Кали-Юги: «рыхлость» его заградительной сети является приоткрытой дверью для самых низших одержателей... И лишь воля, до крови закусывающая губы, сможет привести его к медиаторству. Однако когда высокий дух, в силу определенных причин, допускает человека с медиумистичными склонностями в свою атмосферу, человек этот получает неизмеримо более благоприятные возможности для развития недостающих качеств.

К пояснениям Е.П.Б. о собственной резкости остается добавить лишь несколько слов. Будучи наделенной высокой чувствительностью, она не могла не воспринимать всплески страсти и заблуждений окружающих ее людей. Можно только представить, что она чувствовала, когда человек, единственное спасение которого — в развитии осознанности, концентрации и большой силы воли, даже не пытался противостоять очередному соблазну, но, наоборот, тянулся к нему, словно кобра — к флейте. Зная, что наибольший враг развития — это самодовольство (а в то время практически весь «аристократический мир» пребывал в состоянии самодовольного отупения), Е.П.Б. была резонно резка. Какие бы теплые чувства ни испытывала она к человеку, она общалась с ним лишь как сержант с солдатом... Но хороший сержант, как известно людям военным, зачастую стоит целой роты. В Е.П.Б. сочетались холод внешней отстраненности и огромное внутреннее участие.

О некоторых проявлениях ее личности было сложено немало толкований. Однако когда дикарь проходит мимо трансформатора, то воспринимает его лишь как трясущееся и грохочущее нечто. Если же мимо трансформатора будет проходить дикарь, полный догм и нимало не сомневающийся в их истинности (иезуит, например), он не замедлит приписать поведение этой скалы одержанию бесом.

[viii] Во многих письмах Е.П.Б. рассказывает о некоем духе, которого называет «Джон Кинг». Она описывала его настолько детально, при этом его проявления в присутствии других людей (например, полковника Олькотта) были настолько реалистичны, что ни у кого не возникало сомнений относительно его существования. Однако Е.П.Б. пишет о нем порою совершенно противоречивые сведения, приписывая ему то качества спасителя-Адепта ([7, с. 11, письмо № 1 Г.C. Олькотту; с. 57, письмо от 12 июня генералу Лилпитту*), то настоящего дуг-па (письмо генералу Лилпитту, где она описывает, как Джон Кинг наслал болезнь на редактора «Banner of Light» Колби, [7, с. 38]). Все это привело к тому, что сам Олькотт запутался в «ликах Джона Кинга» и полагал, что на самом деле их существует целых три, а именно:

посланец живущих Адептов;

простой элементал;

посетившая землю душа известного пирата Генри Моргана.

По всем трем см. [2, гл. 30] или [7, примечания, с. 678].

Однако, будучи более внимательным, Олькотт мог бы заметить, что имена посланцев Учителей или Адептов никогда не совпадают с именами «известных пиратов», а также, что ласкательное «Элли», которым обращался к Е.П.Б. «Джон Кинг», слишком уж сильно перекликается с ласкательным «Лёля», которым звали ее в семье.

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться — «Джон Кинг» никогда не существовал как личность (на что указывает также его «исчезновение» после создания Теософического Общества), но был оживленной Е.П.Б. иллюзией. Все без исключения личные качества «Джона Кинга» проявлялись лишь в тех случаях, когда крия-шакти Е.П.Б. призывала их к проявлению.

Попытавшись пояснить Олькотту сущность спиритических явлений на ферме Эдди («Наши споры бывали иногда довольно горячими...» [1, ч. IV, гл. 3]) и увидев, насколько сильна печать помрачения на умах самых прогрессивных людей, она избрала другую, более наглядную тактику. Так как люди верили, что перед ними появляются именно духи, Е.П.Б. создала манифестации, которые не могли не поколебать их веру в беспорочность этих духов. Зная, что, утратив эпидемическое восхищение «спиритическими ангелами» и обретя настороженность, люди более трезво отнесутся к их поведению, Е.П.Б. делала все возможное, чтобы растолковать те свои слова, которые в разных контекстах она повторяла множество раз: «Кэти Кинг — это дух-элементарий. Теперь вы видите, что магия, наполовину объясненная Элифасом Леви, дает результаты и позволяет входить в контакт лишь с элементариями.

Будь Крукс посвященным Востока, он бы знал, как отгонять элементариев и общаться только с бессмертными духами. Подобная магия представля­ет собой колдовство и более чем опасна. Белая, или священная, магия теургов есть спиритуализм в его самом возвышенном чистом состоянии» [7, с. 145, письмо № 13 профессору Хираму Корсону от 8.01.1876, выделено полужирным Ким К.].

Впрочем, по вопросу «Джона Кинга» она давала определенные пояснения, как могла, открыто описывая его природу: «Мой дорогой друг, могу лишь повторить вам то, что говорила с самого начала, невзирая на то, верит ли мне весь окружающий мир или нет. За исключением уже упомянутых деталей, та картина на атласе написана не мною, а той силой, которую я на­звала Джоном Кингом, — силой, присвоившей себе внешность и родовое имя Джона Кинга, ибо это — родовое имя, чем и объясняется множество проти­воречивых утверждений, касающихся Джона Кинга, сделанных как окружающими, так и им самим в разных уголках земли. С этой силой я знакома еще с детства, но увидела его лицо, как вы говорите, много лет назад, во время одной поездки...» [7, с. 74, письмо № 14 генералу Лилпитту от 16.02.1881 г., выделено полужирным Ким К.].

——————————————

* В [7, «Сфера», 2000 г.] из данного письма были изъяты слова: «Разумеется, этот “Джон” не пират, а посвященный или Учитель». Для сравнения см. письмо № 10 в [7] и это же письмо, цитируемое М.К. Нэфф в [2, гл. 30].

[ix] Многие люди совершают поступки под влиянием именно определенной идеи фикс. Это можно наблюдать в какой угодно сфере. И если у человека имеется внутреннее стремление обзавестись чем-то новым (материальный предмет, отношения...), он обязательно найдет способ убедить себя в том, что ему это необходимо. Однако так как в большинстве своем люди не имеют ни малейшего понятия о том, что им нужно в действительности*, каждому из них приходится эволюционировать в дукхе** — в скорби и печали похожего на бред бытия. Как бредящий человек может принять окружающие его объекты за свои иллюзии и тем нанести себе большой вред (например, обжечься, выпасть в окно...), так и живущий в дукхе не способен достичь счастья.

——————————————

* Достижения, в пользу которых в нашем обществе принято жертвовать время, общение с близкими и даже здоровье, могут принести, максимум, временное ощущение счастья. Именно поэтому столь высок процент самоубийств среди людей, «рвущихся на высоты» нашей, материалистически настроенной цивилизации.

** Дукха, аничча, анатта — три взаимообуславливающих качества любого объекта проявленного мира.

Духка определяется как «страдание», однако более полно отражают этот термин слова: «страдание, к которому привел поиск счастья». Так, не нужно думать, что, говоря в своей первой Сутре (Беседе): «...рождение есть страдание, старение есть страдание, болезнь есть страдание, смерть есть страдание, соединение с неприятным есть страдание, разъединение с приятным есть страдание, неполучение желаемого есть страдание...», Будда имел целью высветить несовершенство мира, в котором на каждом шагу нас ждут духовно-телесные пытки. Внешний мир не имеет никакого отношения к окраске переживаний, которые мы испытываем внутри своего микрокосма. И причиной страдания являются не внешние условия, но «...жажда, которая ведёт к возобновлению бытия, сопровождаемого стремлением к радости и наслаждению...», иными словами, поиск счастья.

Все живые существа стремятся и, даже более, имеют право быть счастливыми, однако когда данное стремление преломляется эгоизмом, то есть верой в то, что внутри пяти скандх (тела, чувств, восприятия чувств, ментальных формаций и человеческого сознания) существует «некое я», достойное счастья, возникает заблуждение относительно природы счастья. Человек начинает верить, что счастье скрывается именно в том, что может принести радость его телу, чувствам... и так далее до сознания. Однако так как ничто в мире не обладает природой стабильности, вещи и обстоятельства, которыми окружает себя человек, имеют свойство разрушаться. Увидев завершение жизненного цикла чего-то любимого, человек испытывает от разлуки тем большие страдания, чем с большей силой пытался он удержать этот объект возле себя. Именно таким образом поиск счастья приводит к страданию через мост заблуждения, что и описывает буддийский термин «дукха».

Сутра Запуска Колеса:

http://spiritual.ru/lib/sz.html

[x] «Конечно, известно, что даже миры находятся на испытании, но мозг людей привык к судебному и школьному испытанию, потому он всегда способен представить себе каких-то испытателей, полных уловок и ухищрений, лишь бы осудить несчастного, попавшего в их руки. Между тем, испытателей нет, но есть наблюдатели — как человек распорядится своими знаниями?» [16, «Сердце», 115].

«Если Миры на испытании, то и каждая частица их испытывается. Можно предвидеть, что кто-то ужаснется от такого положения. Но лишь недомыслие может препятствовать приветствовать закон эволюции. При расширении сознания можно полюбить такое непрестанное движение. Неужели лучше пребывать в несменной темнице ошибок и заблуждений? Напротив, много радостнее чуять постоянное испытание, которое порождает чувство ответственности.

При каждом сотрудничестве на пути к Братству ответственность будет основою продвижения» [16, «Братство», 531].

[xi] На этот постулат Платона опирались некоторые гитлеровские философы. Его же христианский экуменист А. Мень определяет как отображение «чудовищности» истинного замысла философа. Однако ни нацисты, ни многие другие деятели (в частности Соловьев, на которого ссылается Мень) по какой-то причине не стремились акцентировать внимание читателя на словах Платона, описывающих, кем на самом деле является истинный философ. Почему-то человеку, полностью искоренившему в себе алчность, гнев, стяжательство, стремление к наживе, похоть и прочие помрачения, имеющие основу в невежестве, критики Платона вменяли стремление к духовному примату над другими людьми (который может базироваться лишь на самом грубом невежестве). Не понятно, по какой причине уважаемый мною А. Мень оказался не способен провести параллели между правилами потребления продуктов и эмоционально-ментальной пищи, которые устанавливали для горожан Полиса философы, и правилами потребления продуктов и эмоционально-ментальной пищи, установленными в каждом христианском монастыре. Почему правила, которые ограничивают монаха во многих действиях, могут быть названы христианским подвижником «намордником на оскале безумия», а правила, которые ограничивают горожан от падения во вседозволенность, называются посягательством на их свободу.

Но помраченное сознание ни при каких обстоятельствах не должно быть наделяемо полной свободой — во имя его же собственной безопасности, потому что свобода воспринимается им лишь как анархия и стремительно множит его зависимость от страстей. В наше время свободу получило все... И результатом этой свободы стали эротические изображения, висящие в центре городов под названием «реклама», свободный доступ к порнографии в каждой городской локальной сети, растущий бытовой алкоголизм среди молодежи и отчаянный подростковый разврат. Чтобы спасти людей, чей рассудок помутняется при виде Бездны (Беспредельность в их восприятии), для них необходимо установить перила.

Один из буддийских практиков сказал о своей жизни: «К восьмидесяти годам я научился жить так, что мог смело следовать своим желаниям, не нарушая ни единого монашеского предписания». Однако для этого ему понадобилось восемьдесят лет опираться на мудрость данных предписаний (Виная-Питака)!!

Также важно отметить для наиболее ярых критиков платоновских «Законов», что после убийства Диона в Сиракузах Платон сделал последнюю попытку донести до людей хотя бы толику Великой Мысли, понимать которую люди упрямо отказывались*. Возможно, проанализировав устройство описанного Платоном общества, читатель сам определится с причинами и побудительными мотивами Мыслителя, который заботился о людях настолько сильно, что даже самоубийц предписывал хоронить в безлюдных, малопосещаемых местах**. И о каком тоталитаризме и власти над сознанием горожан может идти речь, если любой житель мог покинуть описанную в «Законах» критскую колонию в любой момент (одним из наказаний было изгнание)?

——————————————

* Можно обратиться к примеру общежития, в котором только что провели газ. Как, по мнению критика Платона, должны поступить его жильцы с тем сотоварищем, который отказывается обучаться правилам эксплуатации газовой плиты и в то же время не упускает случая покрутить ее краники и почиркать спичкой? Не должен ли такой житель быть отделен от газовой плиты принудительно? Не будет ли такое решение благом для всего общежития и его самого? Разве много искренности нужно, чтобы в этом общежитии увидеть Землю и понять, что незрелым сознаниям без рамок не обойтись никогда, как бы ни бунтовало при этом их эго? Земля — одна для всех, и развитые сознания имеют никак не меньше права жить на ней, нежели неразумные — ее уничтожить.

** Как известно, до предстоящего момента своей естественной смерти самоубийца вынужден оставаться в земных пределах. Пронизываемый искушениями, он легко падает до уровня одержателя, нанося непоправимый вред своей эволюции... Именно по этой причине самоубийц предписывалось хоронить вдали от людей: чтобы, привязанные к своему телу, они не могли впасть в соблазн [см. 10, письмо К.Х. — Синнетту, № 70]. Редкий исследователь может оценить степень заботы, заключенной в этом предписании.

[xii] Как пример можно привести уже указанного А. Меня, который всю свою жизнь посвятил делу объединения христианских церквей и временами говорил, словно истинный оккультист:

«Следуя по пути, проложенному созерцанием, индийские брахманы приходят к тому же, к чему приходили все мистики, в какое бы время и в каком бы народе они ни жили. Яджнявалкья и Будда, Плотин и Ареопагит, Мейстер Экхарт и Григорий Палама, каббалисты и Николай Кузанский, Яков Беме, Рейсбрук и множество других ясновидцев Востока и Запада с единодушием, которое невольно приводит в трепет, возвещают о том, что они познали, дойдя до самых пределов бытия.

Все они как один свидетельствуют, что там исчезает все мыслимое и представимое, что там нет ничего и в то же время — неизреченная Полнота. Там невозможно найти ни одного из свойств мира, природы и духа; там нет ни добра, ни зла, ни света, ни тьмы, ни движения, ни покоя. Там царит нечто, превосходящее самую глубокую мысль человека, превосходящее само бытие. В священном мраке, скрывающем основу основ, они ощутили реальность Сущего, Абсолюта. Страшная, непереносимая тайна!..» [35, т. 3, гл. 5. «Загадка Высшего “Я”»].

«Экуменизм имеет два истока: либо подлинную широкую и глубокую духовность, которая не страшится чужого, либо поверхностное смешение всего в кучу. Разумеется, я за экумену первого типа. Но до него доходят немногие. Отсюда твои наблюдения. В словах игумена о святых, что они “чужие” — не только ограниченность, но нежелание вместить иной опыт. А особенности этого опыта не касаются Евангелия как такового. Их источник — культурная традиция и этнопсихология... Сказать, что 700 млн. католиков и 350 млн. протестантов находятся в заблуждении, а только мы одни истинная церковь — значит, пребывать в безумной гордыне, ничем не оправданной» [«Письма духовной дочери Александре Орловой-Модель», выделено Ким К.].

И в то же время в «Истории религий» Меня можно найти и такие слова:

«Когда читаешь “Законы”, начинает казаться, что страницы этой книги написаны маньяком, тяжелым душевнобольным, дошедшим на старости лет до полного маразма. Но, даже усматривая в “Законах” явные черты умственного и душевного расстройства, нельзя только этим объяснять дух книги. Еще работая над “Государством”, философ поддался искушению поставить во главу угла не человека, а строй, в “Законах” же он сознательно заключил сделку с Судьбой, всецело проникся презрением к личности, освятив насилие над человеческим духом» [35, т. 4, гл. 22. «Логос и Хаос. Отречение от Сократа»].

По мнению автора, подобный парадокс можно разъяснить только двумя возможными причинами:

- несмотря на широту взгляда, А. Мень был все же раздираем внутренним противоречием между принятием «чужого пути» вместе с «чужими Святыми» и утверждением «своего пути» как единственно верного для всех «чужих» цивилизаций;

- некоторые главы из «Истории религий» и других произведений священника прошли основательную цензуру после убийства А. Меня.

Возможно, последнее предположение ближе к истине, если принять во внимание нижеприведенную цитату из Википедии:

«5 мая 1998 г. по распоряжению епископа Екатеринбургского и Верхотурского Никона из библиотеки и у студентов епархиального Духовного училища были изъяты книги известных православных богословов XX века протопресвитеров Александра Шмемана, Иоанна Мейендорфа, Николая Афанасьева и протоиерея Александра Меня и сожжены во дворе училища. После этого трем священникам епархии было предложено проклясть “ереси” вышеупомянутых авторов, закрепив это присягой перед Крестом и Евангелием».

http://ru.wikipedia.org/wiki/Мень,_Александр_Владимирович

[xiii] Ученые установили, что эта форма позволяет стае экономить до 80% сил, сравнительно с тем, если бы каждая птица летела отдельно. Причина в том, что взмахи крыльев птицы, летящей в центре клина, создают в воздухе вихревые потоки, которые действуют поддерживающе на соседних птиц, летящих по бокам. Взмахи крыльев этих двух птиц усиливают вихревые потоки, созданные вожаком, и, таким образом, птицы, летящие на третьем уровне, тратят еще меньше сил. Непонятно, как такое необычайно мудрое расположение птиц в клине орнитологи могли приписать действию безусловных рефлексов.

[xiv] Е.П.Б. указывает, что последние части материка Атлантида погрузились в океан 850 000 лет назад*. Однако свидетельства, оставленные предшествовавшей нам цивилизацией высокого технологического уровня, мы можем наблюдать в памятниках гораздо более позднего периода — в остатках храмовых комплексов, которые окружают египетские пирамиды, и в самих пирамидах (следы трубочных сверл, дисковых фрез, шлифовальных машин, изображения вертолетов и других механических средств передвижения на стенах некоторых усыпален**).

Данные факты указывают на существование остатков великой цивилизации почти до времен, описанных историками уже нашей цивилизации, такими как Геродот. Возможно, на помощь в данном вопросе могут прийти «чтения» американского медиатора Эдгара Кейси***, где указывается, что остров Посейдонис, на котором обитали атланты, затонул около 10 000 лет до нашей эры.

Учитывая, что Посейдонис назывался Е.П.Б. в «Тайной Доктрине»Y «Атлантидой Платона» и что его затопление «...было известно египтянам только потому, что оно произошло в <...> сравнительно недавнее время»YY, очевидным становится то, что постепенное угасание цивилизации атлантов при сохранении отдельных очагов знания происходило на протяжении более чем восьми сотен тысяч лет. Потомки столкновения Черной и Божественной Магии сумели даже пережить ледниковый период (около 270 000 лет тому назадYYY), частично сохранив как знание своих прародителей... так и их карму. Возможно, Посейдонис стал им домом на несколько тысячелетий: ведь Кейси описывает переселение многих атлантов в Египет на транспортных судах, а также сложнейшие архитектурные постройкиYYYY, которые возводили атланты для сохранения тех крох знаний, которые могут показаться бездонным кладезем нам.

——————————————

* «Ибо 1,000,000 лет исчисляются для нашей настоящей Коренной Расы (Пятой) и около 850,000 лет прошли со времени погружения последнего большего острова Рута — части континента Атлантиды — Четвертой Расы, Атлантов» [6, т. 1. ч. II. Отдел XII. «Теогония Богов-Созидателей», примечание 32; 6, т. 1. ч. III. Отдел XVI. «Зодиак и его древность»].

** См. документальный фильм «Запретные темы истории: Секреты древнего Египта».

*** Е.И. Рерих об Э. Кейси: [28, т. 4, письмо от 28.04.1949].

Y [6, т. 2, ч. I. Комментарии, Первоначальные Ману человечества].

YY По Е.П.Б., 11 000 лет назад [6, т. 2, ч. I. Комментарии, Станца XI, стих 43].

YYY [6, т. 1, ч. III. Отдел XVI. «Зодиак и его древность»].

YYYY [22, гл. «Окончательное разрушение (окончание)»].

[xv] Е.П.Б. указывала, что еще до основания Теософического Общества весной 1875 года она начала жить словно двойной жизнью, когда «второе я» наполняло ее, «как некое летучее вещество» [1, ч. IV, гл. 8. Крэнстон цитирует Е.П.Б.].

Кроме способности отвечать на вопросы по сложнейшим научным темам, которые она никогда не изучала, Е.П.Б. получала видения многих прошлых жизней этого «второго я»*. Несомненно, это было влияние ее Учителя — Луч большой интенсивности, который привносил энергию определенной полярности (знания) в ее собственное сознание.

Некоторые пояснения по вопросу дополнения личности ученика Влиянием Учителя можно найти в статье Е.П.Б. «Являются ли челы медиумами?» По мнению автора, статья описывает не что иное, как проявление Закона обусловленности (взаимозависимого возникновения) в сфере взаимодействия человеческих сознаний. Для пояснения можно обратиться к примерам, которые сама Е.П.Б. приводила в статье:

«Если любимый генерал едет на коне перед фронтом, все солдаты становятся “медиумами. Они наполняются энтузиазмом, следуют за ним без страха и идут на штурм смертоносной батареи. Один общий импульс пронизывает их всех; каждый становится “медиумом” для другого; трус превращается в героя, и только тот, кто вообще не является медиумом и потому нечувствителен к эпидемическим или эндемическим моральным воздействиям, будет представлять исключение, подтвердит свою независимость и сбежит.

Когда проповедник поднимается на кафедру, то, если бы даже он говорил самую нелепую чепуху, все же его действия и дрожащий тон его голоса являются достаточно впечатляющими, чтобы вызвать вокруг себя, по крайней мере среди женской части прихожан, “перемену в сердце”, и если он достаточно сильный человек, то он подействует даже на скептиков, которые “приходя в церковь глумиться, остаются молиться”. Люди приходят в театр и проливают слезы или “надрываются от хохота” в зависимости от характера представления, будь это пантомима, трагедия или фарс. Нет ни одного человека, за исключением каких-нибудь врожденных болванов, чьи эмоции и, следовательно, действия не могут быть подвергнуты какому-либо влиянию, и, таким образом, через него не может быть передано или проявлено действие другого человека» (выделено Ким К.)**.

Как мы видим, Е.П.Б. описывает возможность заимствования одними сознаниями качеств, которые принадлежат сознаниям другим. Солдат перенимает решимость своего генерала, прихожанин — веру своего пастора; конечно, это происходит лишь на определенный период времени, однако такое заимствование однозначно имеет место. Так и кусочек железа, будучи помещенным в интенсивное магнитное поле, перенимает качества магнита, а будучи выведенным за пределы его действия, со временем размагничивается.

Внутренняя взаимозависимость наградила людей способностью в той или иной мере передавать черты своего характера человеку другому и, в свою очередь, перенимать черты характера другого. Если читатель, шагая по шумной улице, когда множество людей спешит на работу, остановится вдруг и осмотрит окружающее трезвым взглядом, то не задастся ли он вопросом: «Почему все эти люди настолько похожи?» Каждый из них мечтает о служебном повышении (хотя это уменьшит время общения с близкими людьми, отдавая его другим людям, которых он никогда не сумеет назвать близкими). Каждый из них всей душой скорбит об ухудшении экологической ситуации в городе, но пообедает мясным блюдом (невзирая на то, что мясная промышленность представляет наибольшую угрозу для экологического равновесия всей планеты). Каждый восхваляет честность, но изобразит искреннюю радость при встрече с нелюбимым начальником.

Не нужно быть гением, чтобы признать: все мы взаимопронизаны друг другом и проявляем черты коллективного эго много более, нежели своего собственного. Прекрасное в одном периоде становится банальным в другом; платья, из-за которых стройные ряды модниц шли на штурм универмагов в 50-х, вызывают лишь хохот их внучек в 2009. Что, как не коллективное эго, пропитывающее всех людей той или иной эпохи и географической местности, способно обусловить подобные парадоксы? Эмоции одного человека способны передаваться другому. Убеждения одного человека способны передаваться другому. Мы способны на более или менее продолжительное время перенимать черты сознания друг друга, и качество и длительность подобной передачи зависят лишь от воли передающего, физиологической восприимчивости принимающего и эмоциональных отношений между ними. Ни для кого не секрет, что, прожив вместе определенный период времени, муж и жена не только перенимают черты характера друг друга, но передают друг другу даже черты своей внешности. Так же не секрет, что поклонники тех или иных музыкальных групп в довольно серьезной мере перенимают образ поведения и даже образ мысли своих «кумиров»***.

И если так обстоит дело у нас — столь мало внимания уделяющих развитию своей воли и творческой (созидающей) энергии (крия-шакти), насколько же сильнее может влиять на своего ученика Учитель, который на протяжении многих манвантар доводил до совершенства эти (и многие другие) качества? Конечно, одно из принципиальных различий между нами и Ними лежит в том, что мы используем возможность влияния на окружающих людей каждый раз, когда хотим достичь какой либо (в основном эгоистичной) цели, в то время как Махатмы не производят никаких влияний, если этого не позволяет карма получающего. Так, человек, не имеющий альтруистических намерений, вряд ли сумеет встретиться с Махатмами физически, равно как и прикоснуться своим сознанием к конгломератам энергий, сложенных Ими в Тонком Мире. Тот же, кто имеет достаточные кармические накопления соответственной полярности****, может быть осеняем озарениями, входящими в его человеческое сознание, дополняющими его и становящимися частью его.

Опытный садовник умеет сделать удобрение частью растения, чтобы растение наполнилось силами и наилучшим образом исполнило свое предназначение, равно как опытный месмерист умеет передать страждущему часть самого себя. Учителя ежесекундно направляют в мир волны Своей энергии, и даже капли, принятой сознанием мирянина, может быть достаточно, чтобы озарить его.

——————————————

* В данной главе события описывались с точки зрения другого чела Великого Учителя, более известного нам под именем Эдгар Кейси.

** http://www.magister.msk.ru/library/blavatsk/states/b-84-06a.htm

*** См. фильм «Звук и Ярость», в котором поднимаются глубочайшие вопросы влияния музыки на стирание границ между сознаниями людей (беспрепятственного наполнения всех принимающих энергиями посылающего).

http://torrents.ru/forum/viewtopic.php?t=682001

**** Благая карма, как говорят буддисты.

[xvi] Получила приглашение в марте 1875 г. [см. 7, письмо Е.П.Б. профессору Хираму Корсону от 20 марта 1875 г., с. 94 и далее], в июне все еще собиралась в гости [7, письмо генералу Лилпитту от 12 июня 1875 года, с. 65], поехала в сентябре [2, гл. 36. М.К. Нэфф цитирует Г.С. Олькотта: «Однажды летом 1875 года Е.П.Б. показала мне несколько листов своей рукописи <...> Но в сентябре она была в гостях у своих новых друзей, профессора Корсона...»]. М.К. Нэфф ошибочно указывает, что визит состоялся в 1877 году: «17 сентября 1877 года Е.П.Б. отправилась навестить профессора Корсона в Итаке», — на самом деле визит был нанесен в 1875 году, как и указывалось в цитате Олькотта.

Профессор Корсон (охарактеризованный ректором Корнеллского университета как один «из самых значительных профессоров за всю историю нашего университета» [1, ч. IV, гл. 9]) увлекся «миром духов» после гибели своей шестнадцатилетней дочери. Профессор приглашал Е.П.Б. в надежде, что сможет увидеть дочку на одном из спиритических сеансов, однако вскоре узнал, что Елена Петровна «...не то что не расположена к подобным занятиям, а прямо-таки их решительная противница» [1, ч. IV, гл. 9].

По мнению автора, именно это послужило причиной значительного охлаждения отношения Корсона к Е.П.Б... Ведь иначе, почему Корсон не вступил в Теософическое Общество и не сделался учеником Е.П.Б.? Со времени ее визита в Итаку их отношения характеризовались лишь все большим и большим отдалением, неминуемо переходящим в затухание. Дошло даже до того, что Корсон назвал Е.П.Б. «мошенницей», беседуя о ней с «...одним господином» [см. 7, письмо Е.П.Б. г-же Корсон от 12 марта 1876 г., с. 151].

Однако, несмотря на довольно-таки печальную развязку, взаимоотношения эти дали рождение определенным строкам, на которых автор хотел бы в меру своих сил акцентировать внимание читателя. Е.П.Б. писала об умершей дочери Корсона: «...во мне еще осталось достаточно любви к несчастному человечеству, что­бы радоваться, когда я вижу, как умирают дети и бедные молодые люди. “Слишком хорош, чтобы жить в этом мире”, — это не пустая поговорка. Это глубокая философская истина» [7, письмо Е.П.Б. Корсону от 20 марта 1875 г., с. 99].

Несмотря на кажущуюся бесчувственность и цинизм этих слов, лишь в одном этом коротком отрывке содержится много больше сострадания и заботы, нежели некоторые матери способны дать своим детям за всю их жизнь. И хотя автор догадывается, какое негодование могут вызвать эти слова, вместе с тем он надеется пробудить понимание того, что же обычно называют люди любовью.

Подумаем над примером. Девушка уверена, что любит мужчину и желает ему бесконечного счастья, однако когда ее возлюбленный вдруг уходит к другой, девушка чувствует страшные муки и даже ненависть. В чем же корень мучения? Ведь если она действительно хотела счастья своему возлюбленному, то должна надеяться, что со своей новой избранницей он будет не менее счастлив, нежели с ней. И если мы осмотрим ситуацию глазом честности, то увидим скрытую от внешнего взгляда, но крайне искреннюю надежду брошенной девушки на противоположное — а именно, что ее бывший возлюбленный обретет в новых отношениях одно лишь не поддающееся описанию страдание. Такой девушке стоит признать, что она желала и продолжает желать счастья лишь себе одной и что вся забота, которую она проявляла о «возлюбленном», была на самом деле лишь необходимым условием ее собственного благополучия.

Вспомним отрывок из Агни Йоги, который описывает истинную заботу об уходящем, облеченную в знание о его грядущем возвращении:

«Чей стук слышу Я?

Это ты, беглец!

Вот Я скажу тебе:

Ты бежал от Меня так заботливо,

Как строил прежде Мои дома.

Ты пытался скрыться в святилищах храмов,

Ты прятался за ступенями тронов,

Ты, изменив лик, укрывался завесою шатров.

Ты хотел раствориться в звуках флейты и струн.

Куда же убежал ты?

Вот стоишь передо Мною,

Но Я говорю: ты пришел ко Мне.

Ты нашел двери Мои.

Ты познал, как бессветен стал ум и как ушла твоя радость.

Ты познал, как стучащийся будет допущен и допущенный будет оправдан.

И ты нашел лучшие двери и воззвал, не видя конца бегства.

И приму Я стучащегося и скажу ему:

Я сохранил твою радость,

Бери свой сосуд и трудись»

[16, «Зов», Июль 31, 1922 г.].

Возвращаясь к строкам Е.П.Б., стоит отметить, что, когда умирает хороший человек, практически никто из его близких не пытается мыслить о нем; терзаемые ядом самости, они видят лишь свою собственную утрату. Ведь если умерший прожил хорошую жизнь, если он дарил радость окружающим — кто, будучи в трезвом уме, может оплакивать его? Мир иной встречает таких теплом, светом и радостью. Не будет для него более непонимания, не будет болезней, не будет огорчений... в прошлое канет все, что отравляло его земные дни, — по крайней мере, до следующего рождения. Так по ком же льются слезы? Не по тем ли минутам счастья, которые привык получать от «умершего» остающийся на земле человек? Разве не верхом эгоизма является подобная «скорбь»?..

Возвращаясь к теме умирающих детей, стоит обратить внимание читателя на то, во что превратило Землю современное человечество. Никто не будет отрицать близость страшных экологических катастроф. Никто не будет отрицать засилье потребительского образа мышления в умах людей. И так же никто не будет отрицать, что общество на огромный процент формирует сознание ребенка.

Однако кто задумывается — хорошо ли для личной эволюции сознания ребенка быть сформированным именно теперь и именно в таких условиях? Не забудем, что, кроме личной кармы, существуют еще и семейная и общественная. И, рождаясь сейчас, ребенок неминуемо разделит все невежество Кали-Юги. Общедоступная порнография многократно усилит его личные семена разврата, а «философия денег» — его личные семена потребительского образа мысли.

Кто знает, совершил бы Гитлер свои роковые ошибки, родись он в другое время и в другой стране? Сотни миллионов людей вообще не задумываются над тем, почему они едят мясо, но продолжают есть его, потому что общественное мнение сформировало их именно так. Родись они в период, когда самые различные науки признают гибельность мясоедения, ни один из них не принес бы своему сознанию того ущерба, который с радостью съеден ими теперь*. Что же говорить о маленьких детях, чистых, пришедших, чтобы быть людьми? Если их родители не являются личностями выдающейся мудрости, пребывание здесь в эпоху Кали-Юги лишь загрязнит их теми пороками, которые, родись они в другое время, проявились бы гораздо слабее.

И в заключение автор просил бы читателя задуматься:

- каким сознанием обладал бы человек, который никогда не был свидетелем разврата (явно или на экране);

- каким сознанием обладал бы человек, который никогда не слышал, как его родители повышают друг на друга голос (или, тем более, в гневе унижают друг друга);

- каким сознанием обладал бы человек, который никогда не видел, как «героями» нарекаются те, кто умеет заметать следы воровства, а после выделяет из украденного крохи на строительство больниц и библиотек?

——————————————

* Тема вреда мясоедения поднимается автором такое количество раз лишь в силу очевидности. Если по многим другим темам предстоят обширные научные исследования, то в этой теме большинство первичных исследований уже проведено. Отрицание вреда мясоедения возможно лишь по причине нежелания признавать факты (равно как белое можно долго называть черным). Подборка наиболее однозначных доводов представлена в статье «Мясной вопрос», которая уже рекомендовалась ранее.

[xvii] Олькотт, описывая случаи, когда Е.П.Б. говорила нечто совершенно противоположное своим недавним словам (точнее сказать, то, что самому Олькотту казалось противоположным), приписывает это Учителям, которые якобы сменяли друг друга в ее теле, производя эффект замещения ее личности своей (Авиша). «Неожиданно она (он?) замолкает и, извинившись, выходит из комнаты. Она вскоре возвращается, осматривается, как человек, впервые попавший в незнакомую комнату, скручивает себе свежую сигарету и говорит что-то, не имеющее ни малейшего отношения к нашему предыдущему разговору. Кто-то из присутствующих, желая вернуть ее к обсуждаемому ранее предмету, любезно просит пояснить. Она смущается, потеряв нить разговора; начинает говорить нечто противоположное сказанному ранее, а если ей делали замечание, то раздражается, применяя при этом крепкие выражения. Если же ей напоминали, что до этого она говорила то-то и то-то, она на мгновение задумывалась и, извинившись, возвращалась к первоначальной теме. Иногда она была быстра, как молния, в этих переменах. Я забывал о ее сложной натуре, часто раздражался из-за ее кажущейся неспособности придерживаться определенного мнения и ее отказа от слов, произнесенных ею минуту назад.

Позднее мне объяснили, что требуется некоторое время после вхождения в живое тело для соединения чьего-то сознания с мозговой памятью предыдущего владельца. Если кто-то пытается продолжить беседу до того, как произойдет это соединение, то возможны ошибки, подобные вышеуказанным» [2, гл. 37. М.К. Нэфф цитирует Олькотта].

Конечно же, Олькотту, прекрасному аналитику, для которого факты всегда были подобны китайской головоломке, было сложно допустить, что в совокупности собранных им данных может не хватать НЕКОТОРЫХ, вполне способных с ног на голову перевернуть все его построение. Однако несомненным просчетом его аналитического ума является неучтенное предположение, что Учителя (если бы они действительно ВХОДИЛИ в тело Е.П.Б.) могли бы не приступать к разговору, о котором не имели ни малейшего представления, до той поры, пока «...чье-то сознание не соединится с памятью предыдущего владельца».

И совсем сложно не обратить внимания на тот факт, что, объединяясь с телом Е.П.Б., сознание НИ одного из Учителей НЕ нуждалось в КУРЕНИИ. Не имея от этого психологической зависимости, Учитель никак не пытался бы «скручивать себе сигаретки» (да и сами попытки выполнить это совершенно забытое Им действие приводили бы к результатам куда более комичным, нежели трагичным).

Если же вспомнить слова Е.П.Б.: «...нужно добиваться, — говорила она своим ученикам, — чтобы, если вы думаете о коробке спичек, для вас не было бы в мире ничего, кроме этой коробки и вашего “я”» [34, гл. 4. Писарева цитирует Е.П.Б.], — то становится понятно, как, работая над произведением настолько сложным, она могла не помнить дословно того, что говорила пять минут назад (естественно, умея повторить то же самое, когда ей напоминали, — ибо она всегда говорила об одном и том же оккультном Знании, лишь с разных сторон его освещая).

[xviii] В своих «Страницах старого дневника» Олькотт оставил красноречивые описания своего видения процесса написания «Разоблаченной Изиды» [см. 2, гл. 37. «Кто писал Разоблаченную Исиду»].

Как уже указывалось, полковник был убежден, что Учителя, сменяя один другого, медиумистически вселяются в тело Е.П.Б. (Авиша). Свои заключения Олькотт базирует на собственных наблюдениях и диалогах, которые состоялись между ним и Е.П.Б. по этому поводу. «Они поняли, что я научился различать их и даже придумал им имена, которыми мы с Е.П.Б. называли их, когда они отсутствовали» [там же].

И, несмотря на то, что в совокупности всех приводимых воспоминаний он кажется несомненно правым, Олькотт опять-таки выпускает из своего рассудочного анализа немаловажные детали, а именно, свой собственный опыт обучения базовым элементам теософии через постановочные выступления Джона Кинга. Когда Е.П.Б. поняла, что полковник не готов принять информацию о пластичности эфирного тела человека и мощи его эктоплазмы и что данная неготовность ставит под угрозу восприятие много более важных сведений обо всем мироустройстве, то придумала Джона Кинга, с помощью которого и перешагнула через пробелы в знании о человеческой анатомии. Умей Олькотт достаточно творчески проводить аналогии, возможно, он нашел бы некоторые сходства между «явлениями Джона Кинга» и «явлениями вселяющихся Учителей», которые «часто приветствовали...» Олькотта «...низким поклоном...» [там же].

Скорее всего, именно неблагая карма полковника не позволила ему увидеть нечто странное в том, что Учителя всего человечества приветствуют американского полковника «низким поклоном» и беседуют с ним «друг о друге, как говорят друзья о своих знакомых», наделяя его правом знать «о некоторых их личных историях» [там же].

Возможно, разъяснение очень многих деталей было оставлено Е.П.Б. «на потом», потому что все, в том числе и М:. (до самого последнего момента пытавшийся вразумить Олькотта по поводу ошибочности его мыслей «...относительно Упасики...»), надеялись, что теснейшей связи, существовавшей между двумя основателями Теософического Общества, разорваться не дано. Не пройдя самых главных испытаний, полковник, конечно же, не получал исчерпывающих пояснений каждый раз, когда вопросы возникали в его мозгу... Однако, толкуя все по своему разумению, он допускал ошибку, приравнивая свои выводы к реальному положению вещей. Возможно, если бы не произошло разрыва, то облики «кланяющихся Учителей» могли обрести совсем иное значение. Впрочем, первые намеки Е.П.Б. давала полковнику еще в Нью-Йорке:

«Я услышал, как она сказала: “Смотри и учись”, и, взглянув, увидел дымку, поднимающуюся над ее головой и плечами. Это было похоже на одного из Махатм, того, кто позднее оставил мне свой замечательный тюрбан, астральный двойник которого он в то время носил на своей, рожденной из тумана голове. Поглощенный феноменом, я застыл в молчании. Показалось смутное очертание верхней части торса, затем постепенно исчезло, либо поглощенное телом Е.П.Б., либо нет, я не знаю. Две-три минуты она сидела как изваяние, потом вздохнула, пришла в себя и спросила, видел ли я что-нибудь. Когда я попросил ее объяснить этот феномен, она отказалась, пояснив, что это нужно для развития моей интуиции и для понимания феноменов того мира, в котором я живу» [там же].

Также «Она писала своей тете, что, когда ее Учитель был занят где-то еще, он оставлял вместо себя заместителя и тогда это было ее “Светлое Я”, ее Внутренний Голос, который думал и писал за нее» [2, гл. 37, выделено Ким К.].

«Один из этих ее Alter Ego (“Второе Я”), которого я затем встречал лично, носит большую бороду, длинные усы, закрученные на раджпутский манер, переходящие в бакенбарды. У него привычка теребить свои усы в минуты глубокой задумчивости. Он это делает механически и бессознательно. Временами личность Е.П.Б. исчезала, и она становилась “Кем-то другим”. Я наблюдал, как она с отрешенным видом разглаживала и закручивала несуществующие у нее усы, пока мой пристальный взгляд не выводил ее из этого состояния, тогда она быстро убирала руку от лица и продолжала свою писательскую работу» [2, гл. 37].

Для пояснения своего понимания данного феномена автор просил бы читателя вновь вернуться к статье Е.П.Б. «Являются ли челы медиумами». Взаимосвязанность всех живых существ и способность передачи своих энергий другим (вспомните, как в жизни мгновенно падает настроение при общении с убитым горем человеком) указывают на то, что один человек способен заимствовать некоторые черты поведения другого. И чем сильнее сонастроены сознания, тем более заметным становится такое заимствование. Близнецы на большом расстоянии способны чувствовать эмоциональные перепады в настроении друг друга. Часто одна и та же идея в одно и то же время приходит им в голову (точнее сказать, приходит в сознание одного из них, после чего перенимается сознанием второго). Иногда у матери начинает болеть тот участок тела, который был травмирован у ее ребенка, проживающего от нее за сотни километров. Что же удивительного в том, что, принимая из Акаши материалы, переданные ее Учителем для написания главы, Е.П.Б. принимала также и некоторую дополнительную информацию — о положении его тела, например?.. Разве не достоверным фактом является эксперимент Франца Гартмана, когда, вручив женщине-сенситиву одно из Писем Махатм (№ 4), он получил от нее детальное описание местности, внешней архитектуры и внутренних покоев Храма, в который не была допущена даже Е.П.Б., см. описание эксперимента [1, ч. III, гл. 7; 2, гл. 21; 7, само письмо Е.П.Б. Ф. Гартману от 5 декабря 1885 г., с. 409 и далее]? И если бумага, на которой писал Учитель, сумела открыть столько информации обычному сенситиву, не тренированному в оккультных дисциплинах, сколь больше Е.П.Б. могла принять из Астрального Света, на котором отражал свои картины М:.?

Также автор просил бы читателя обратить сознание к психологии и феномену «отзеркаливания». Наблюдая за поведением людей во время общения, психологи установили крайне важный в контексте данного примечания факт — когда один человек увлеченно слушает другого, то невольно, до мельчайших деталей, перенимает положение его тела: позу, положение рук, наклон головы — как будто он сидит перед зеркалом (отсюда и название). И если простые люди, заинтересовавшиеся разговором, настолько полно копируют друг друга, насколько полнее должна была «отзеркалить» своего Учителя вслушивающаяся в каждое слово Е.П.Б.?

В завершение приведу два свидетельства по этому поводу:

«О том, что Е.П. Блаватская предоставляла свое тело некоторым Учителям, конечно, сказано в дневнике Олькотта. Но истинный ученик знает, как нужно понимать этот феномен, когда это касается Великих Учителей. Именно это явление нельзя назвать захватом тела, или одержанием. Могу Вам сказать, что при этом феномене Великие Учителя посылали свой особый луч, который на время являл усиленное воздействие на центры Е.П. Блаватской, и в то же время происходило психологирование присутствующих. Причем высокий дух Блаватской, обладая качеством делимости, конечно, мог наблюдать этот феномен, как посторонний наблюдатель. Великие Учителя очень не любят все эти насильственные воздействия и прочие феномены» [9, т. III. Е.И. Рерих — М.Е. Тарасову. Письмо от 12.04.1935].

Второе свидетельство принадлежит самой Е.П.Б. и указывает на крайнюю степень влияния, которую позволяли производить Учителя: «Он (Кут Хуми, прим. Ким К.) то­ропился и написал через меня сотни писем, прежде чем я отправилась в Америку и повстречала там Оль­котта, однако мой Учитель возражал, утверждая, что это — медиумизм» [7, Е.П.Б. доктору Хюббе-Шляйдену, письмо № 2, с. 423].

То есть определенный способ написания писем с помощью Е.П.Б. М:. называл медиумизмом. Как же тогда Он должен был называть выталкивание сознания Е.П.Б. из ее тела другим сознанием с целью выполнения этим телом желаемых операций? Да и зачем была необходима подобная замена? Если Учителя использовали тело Е.П.Б. как «пишущую машинку» («Насколько я понял, она сама одалживала свое тело, как одалживают, например, пишущую машинку», — [2, гл. 39. М.К. Нэфф цитирует Олькотта]), ЗАЧЕМ было предпринимать настолько огромные усилия, дабы войти в нее? Не проще ли им было выписать по почте пишущую машинку и, не покидая своего, исполненного особого магнетизма Ашрама, написать необходимые главы, запечатать их в конверт и отослать Е.П.Б. (либо по почте, либо так, как было передано письмо Фадеевым в Одессу), поручив свести воедино изложенный разными Адептами материал? Ведь поступить так было бы много легче, нежели выделять тонкое тело, переносить его в загрязненную городскую атмосферу и входить в тело Е.П.Б., чтобы использовать его как все ту же пишущую машинку.

Саму Е.П.Б. крайне удручало, когда люди, которых она хотела бы назвать своими ближайшими учениками, пытались весьма авторитетно разговаривать на том сокровенном языке, даже простейшую грамматику которого они усвоить не сумели. Действия, приписанные Олькоттом Учителям Братства, на самом деле могут иметь отношение лишь к представителям Братства Тени.

«...Он считает, как ранее это было свойственно Олькотту, а иногда и вам, что я обыч­но являюсь лишь некоей “оболочкой”, которая ста­новится полезной только тогда, когда в нее входит какая-то иная сущность. Вы можете думать что угод­но. Но знайте, что я всегда верна своим друзьям и остаюсь благодарной им и за ту малость, которую они в состоянии для меня совершить, даже когда они становятся врагами. О боги, что за бесчестный мир, что за лживые люди!» [7, Е.П.Б. Джаджу, письмо № 1 от первого мая, с. 477].

В своих письмах Е.П.Б. допускала много более определенные высказывания касательно того, кто именно помогал ей писать «Разоблаченную Изиду»: «Расспросите Олькотта, Джаджа и всех, кто знал меня в Америке еще до того, как я написала “[Разоблаченную] Изиду”. Они вам расскажут, что я тогда с трудом изъяснялась по-английски, что боль­шинство страниц “[Разоблаченной] Изиды”, где есть хоть что-то, достойное прочтения, было продиктова­но мне Учителем К.X.» [7, Е.П.Б. доктору Хюббе-Шляйдену, письмо № 2, с. 422].

Прилагая данное письмо к вопросу о тех, кто помогал Е.П.Б. писать «Разоблаченную Изиду», автор высказывает предположение, что формально это действительно был преимущественно Кут Хуми. Однако в те частые моменты, когда вместе с этим занятием Он вовлекался в иной труд совместно с другим Учителем*, его личное сознание неизбежно дополнялось иными чертами. О том, насколько ярко должно было проявляться подобное взаимодействие, можно судить из нижеприведенной цитаты о Единстве сознаний Учителей: «Учение Христа ни в чем не расходится с Учением Живой Этики, и как это может быть, когда Великие Учителя представляют собою Единое Эго, так велико Их духовное влияние?» [37, Е.И. Рерих. Письмо от 07.05.39].

«Великие Учителя часто называют Свою Группу — Единое Эго» [9, Е.И. Рерих, т. IV, письмо от 21.01.1936].

——————————————

* Воистину, сложно представить себе Адепта, посвящающего все свои Силы лишь тому, чтобы диктовать главы «Разоблаченной Изиды». Обладая свойством делимости духа, Учителя могут одновременно отражаться присутствием не только в территориально разделенных местностях Земли, но и в разных сферах нашей планеты.

[xix] Фактически, речь идет о пяти аспектах Единой Мудрости (Ади-Будда), которые обретаются через познание истинной природы пяти скандх: формы, ощущений, восприятий, ментальных формаций и сознания (самоотождествления). Так, зарождение Зеркалу подобной Мудрости (Будда Акшобхья) осуществляется преимущественно через наблюдение за положением тела (идет ли, стоит, сидит, берет что-то, кладет на место...). Когда подобный навык наблюдения развивается до определенного уровня, искажения воспринятого сводятся к минимуму, что лишает корней ненависть, имеющую основу в присваивании объектам не присущих им черт. Мудрость равенства (Будда Ратнасамбхава) зарождается через наблюдение за телесными ощущениями — без влечения к приятным и отвращения к болезненным. Мудрость различения (Будда Амитабха) имеет основу в изучении природы превосприятия (когда объекту приписываются качества на основе опыта познания подобных ему объектов). Мудрость Совершенного Деяния (или Деяния, Достигающего Цели, —  Будда Амогхасиддхи) имеет основу в познании природы ментальных образований — их жизненных циклов (зарождение, становление и угасание) — и свойств к аккумуляции однонаправленного потенциала с последующей реализацией на уровне речи и действий. Последняя, Недвойственная Мудрость (Будда Вайрочана), постигается путем изучения причин осознания «себя» в качестве «хозяина» четырех других скандх (который вместе с ними обладает обособленным от остального мира существованием).

[Более детально см. Сатипаттхана Сутру («Наставление об Осознанности» или «Основы Памятования»), также Махасатипатхана Сутру].

[xx] «Если на мгновение представим себе пространство состоящим из слоев бумаги и подвергнем его действию радио или телевизии, то на каждом слое мы найдем пронзившее его начертание; целые портреты будут изображены на слоях пространства. Совершенно так же остаются отпечатки на слоях Акаши» [16, «Мир Огненный», ч. 1, 250].

«Так, недавно я вошла в контакт с малой группой сотрудников замечательного медиатора Венгрии. Медиатор этот в трансе читает Акашные рекорды, большею частью Атлантических времен, и автоматически записывает их. <...> У медиатора совершенно необыкновенные способности читать Акашные рекорды, и такое чтение приоткрывает многие утерянные страницы истории и древнейшего знания, как, например, астрологии и медицины Атлантиды» [9, т. VIII, письмо от 07.01.1950].

«...Но такие жестокие искажения претерпевались всеми великими людьми, не говоря уже об искаженных Обликах Вел[иких] Учителей человечества. Остается одно утешение — нестираемость рекордов Акаши, хранящих истинные лики великих деятелей, их мысли и намерения. Кто сможет подняться на такие Высоты, прочтет эти рекорды» [28, т. 4, письмо от 12.11.1946].

[xxi] К Дальним Мирам, и к исследованию психической энергии, и к принципам ученичества (и ко многим другим фундаментальным положениям Агни Йоги) настоятельно обращал взгляд учеников еще Мыслитель (Платон) [см. книгу Агни Йоги «Надземное»], в свою очередь, перенявший мудрость у много более древних цивилизаций.

Словно сутратма способна связать все лучшее из множественных воплощений человека, так же и Агни Йога способна объединить в сознании человека все лучшее из известных ему религий (предоставляя ключи для верного понимания их тайн). Тут автору видится важным отметить, что, если человек (не имея колоссальных отложений в Чаше) будет изучать одну лишь Агни Йогу и авторитетно указывать товарищам, что изучение других религий может лишь помешать, он, скорее всего, будет создавать не что иное, как «“агни-йогическое” отделение иезуитского ордена». Достижение через одну лишь Агни Йогу (без глубочайшего изучения определенных религий) возможно только для того человека, чьи «бусинки» собраны в предыдущих воплощениях и ожидают лишь сутратмы, чтобы воссоздать некогда разорванное ожерелье. Всеми другими бусинка должна быть найдена в огромном пространстве комнаты, чтобы занять свое место на нити бус. Имея нить, но, не имея бусинок, бусы не воссоздать.

«Мы никогда не зазываем и никому не навязываем книг Учения. Все наши общества являются прежде всего культурно-просветительными учреждениями, где читаются лекции на всевозможные темы, интересующие членов, также даются концерты, и, по возможности, учреждаются курсы по различным отраслям искусства, религий и наук. Ведь именно просвещенное сознание помогает восприятию истин Учения “Живой Этики”. Не может примитивный, некультивированный и недисциплинированный ум охватить и понять космическую всеобъемлемость Учения, идущего от древнейших времен, от самых Истоков Знания и Света» [Е.И. Рерих. Письма. 1929-1938, т. 1. 08.09.34, выделено Ким К.].

[xxii] См. [5, т. 2, гл. II], [5, т. 2, гл. VII. «Ереси ранних христиан и тайные общества»]. Майя Деви — мать Будды; явление белого слона с лотосом для индуса имеет идентичное значение Благовещению Архангела Гавриила с лилией.

Если затронутым оказался вопрос о глобальном «сходстве» между христианской и «языческими» религиями, нам не обойтись без исчерпывающего сравнительного анализа, который Е.П.Б. обнародовала в разных частях второго тома «Разоблаченной Изиды». Данный анализ четко и ясно высвечивает тот факт, что, как иудейская Тора, так и «Новый» Завет, имеют корни в той же самой Мудрости, выраженной теми же самыми символами, что и много более древние учения Индии.

 

ИЗРЕЧЕНИЯ ПИФАГОРЕЙЦА СЕКСТА И ДРУГИХ ЯЗЫЧНИКОВ

 

1. «Не имейте сокровищ, кроме тех, которых никто не может отнять».

2. «Часть тела, которая содержит гной и угрожает заражением всему организму, лучше сжечь, чем продолжать носить в другом состоянии (жизни)».

3. «Вы имеете в себе нечто подобное Богу и поэтому будьте как храм Божий».

4. «Самое великое почитание, какое может быть оказано Богу, заключается в том, чтобы знать и подражать его совершенству».

5. «Чего я не хочу, чтобы люди делали мне, того я также не хочу делать людям».

6. «Месяц светит даже в доме злодея» («Ману»).

7. «Те, кто дают, тем дают; те, кто удерживают, от тех берут» (Там же).

8. «Только чистота ума видит Бога» (там же) — все еще популярная поговорка в Индии.

ИЗРЕЧЕНИЯ ИЗ

«НОВОГО ЗАВЕТА»

 

 1. «Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут» [Матфей, VI, 19].

2. «И если соблазняет тебя рука твоя, отсеки ее: лучше тебе увечному войти в жизнь, нежели с двумя руками идти в геенну», и т. д., [Марк, IX, 43].

3. «Разве не знаете, что вы храм Божий и Дух Божий живет в вас?» [1 Коринф., III, 16].

4. «Да будьте сынами Отца вашего Небесного... будьте совершенны, как совершенен Отец ваш Небесный» [Матфей, V, 45, 48].

5. «Не делайте другим того, чего вы не хотели бы, чтобы другие делали вам».

6. «Он повелевает Солнцу своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных» [Матфей, V, 45].

7. «Кто имеет, тому дано будет: ... но кто не имеет, у того отнимется» [Матфей, XIII, 12].

8. «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят» [Матфей, V, 8].

 

[гл. VII. Ессеи ранних христиан и тайные общества]

 

Кришна

Гаутама Будда

Иисус из Назарета

...Кришна происходит из царской семьи, но воспитан пастухами: его называют Богом Пастухов...

 

Гаутама сын царя. Его первые ученики — пастухи и нищие.

Иисус происходит из царского рода Давида. При рождении ему поклоняются пастухи, и он зовется «пастырь добрый» (см. «Евангелие от Иоанна»).

Воплощение Вишну, второго лица Тримурти (Троицы). Кришне поклонялись в Матхуре на реке Джамне (см. Страбона, Арриана и «Лекции» Бамптона, с. 98-100).

По некоторым источникам — воплощение Вишну; по другим — воплощение одного из Будд и даже Ад'Будды, высочайшей мудрости.

Воплощение Святого Духа, тогда — второго лица Троицы, теперь — третьего. Но Троица была изобретена только 325 лет спустя после его рождения. Отправился в Матхуру или Матарею, Египет, и там сотворил первые свои чудеса (см. «Евангелие о Детстве»).

...Матерью Кришны была Деваки или Деванагуи, беспорочная дева (но родившая восьмерых сыновей до рождения Кришны).

Матерью Будды была Майя или Майя-дэва; замужняя женщина (и все же беспорочная дева).

Матерью Иисуса была Мариам или Мириам; замужняя женщина и все же беспорочная дева, но имела нескольких детей, кроме Иисуса (см. [Матфей, XIII, 55, 56]).

Кришна с рождения наделен красотой, всезнанием и всемогуществом. Творит чудеса, исцеляет хромых и слепых и изгоняет бесов. Моет ноги брахманам; спустившись в нижние области (ад), освобождает мертвых и возвращается в Вайконтха — рай Вишну. Кришна был сам бог Вишну в человеческой форме.

Будда наделен теми же силами и качествами и творит подобные чудеса. Проводит жизнь с нищими. Как утверждают, Гаутама отличался от всех других аватаров тем, что в нем заключался целый дух Будды, тогда как все другие обладали лишь частью (анса) божественности.

Иисус наделен подобным же образом (см. Евангелие и Апокрифический Завет). Проводит жизнь с грешниками и мытарями. Также изгоняет бесов. Единственной заметной разницей между этими тремя является то, что Иисус обвинен в изгнании бесов властью Вельзевула, чего у других нет. Иисус моет ноги своих учеников, умирает, спускается в ад и поднимается на небо после освобождения мертвых.

...Кришна — унитарист. Он преследует духовенство, обвиняет их в честолюбии и лицемерии прямо в лицо; разглашает великие тайны святилища — единство Бога и бессмертие нашего духа. Традиция гласит, что он пал жертвою их мести. Его любимый ученик Арджуна не покидает его до последнего. Имеются достоверные предания, что он умер на кресте (дереве), пригвожденный к нему стрелой. Лучшие ученые согласны, что Ирландский крест в Туаме, воздвигнутый задолго до христианской эры, есть азиатский крест.

Будда отменяет идолопоклонство, разглашает Тайны Единства Бога и нирваны, истинное значение которой до этого было известно лишь жрецам. Преследуемый и выгоняемый из страны, он избегает смерти тем, что собирает вокруг себя сотни тысяч верующих в то, что он — Будда. Наконец умирает, окруженный сонмом учеников, во главе с Анандой, своим любимым учеником и двоюродным братом. О'Брайен считает, что «ирландский крест» в Туаме подразумевал крест Будды; но Будда никогда не был распят. Он изображен во многих храмах сидящим под крестообразным деревом, которое есть «Древо Жизни». В другом изображении он сидит на Наге, Радже Змиев, с крестом на груди.

Иисус восстает против старого еврейского закона; разоблачает в лицемерии и догматической нетерпимости книжников и фарисеев, и синагогу. Нарушает Субботу и бросает вызов Закону. Обвиняется евреями в разглашении тайн святилища. Предан смерти на кресте (дереве). Из небольшой горсточки учеников, которых он обратил, один предает его, один отрекается от него, а другие в конце концов покидают его, за исключением Иоанна — ученика, которого он любил. Иисус, Кришна и Будда, все три Спасителя умирают или на, или под деревом, и связаны с крестами, которые символизируют тройственные силы творения.

Кришна возносится в Сваргу и становится Ниргуна.

Будда возносится в нирвану.

Иисус возносится в Рай.

[гл. XI. Сравнительные итоги по буддизму и христианству]

 

 

1. «Он (Спаситель) придет, увенчанный светом, чистым флюидом, исходящим из его великой души... рассеивающим темноту» («Атхарваведа»).

 

1. «Галилея языческая, народ, сидящий во тьме, увидел свет великий» ([Матфей, IV], переписано из [Исаия, IX, 1, 2]).

2. «В начальной части калиюги Дева родит сына» («Веданта»).

 

2. «се, Дева во чреве приимет и родит сына», ([Исаия, VII], пересказано в [Матфей, I, 23]).

3. «Придет Спаситель, и проклятые ракхасы побегут искать убежища в глубочайшем аду» («Атхарваведа»).

 

3. «Воззри, вот Иисус из Назарета в своем сиянии божественной славы, обративший в бегство все страшные силы тьмы» («Никодим»).

4. «Он придет, и жизнь бросит вызов смерти... и он снова оживит кровь всех существ, возродит все тела и очистит все души».

 

4. «И Я даю им жизнь вечную, и не погибнут вовек» [Иоанн, X, 28].

5. «Он придет, и все ожившие существа, все цветы, растения, мужчины, женщины, младенцы, рабы... все вместе воспоют песню радости, ибо он есть Господь всех тварей... он бесконечен, ибо он есть сила, ибо он есть мудрость, ибо он есть красота, ибо он есть все и во всем».

 

5. «Ликуй от радости, дщерь Сиона, торжествуй, дщерь Иерусалима: се царь твой грядет к тебе, праведный и спасающий... О, как велика благость его и красота его! Хлеб одушевит язык у юношей и вино — у отроковиц» [Захария, IX].

6. «Он придет слаще меда и амброзии, чище ягненка без пятен» (там же).

 

6. «Вот Агнец Божий» [Иоанн, I, 36]. «Веден он был на заклание, как агнец» [Исаия, LIII, 7].

7. «Счастливо благословенное чрево, которое понесет его» (там же).

7. «Благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего» [Лука, I, 42]; «Блаженно чрево, носившее Тебя» [XI, 27].

 

8. «И Бог проявит Свою славу, и сила Его прогремит, и примирится Он со Своими тварями» (там же).

8. «Бог проявит Свою славу» [1 Посл. Иоанна]. «Бог был в Христе, примиряя мир с собою» [2 Коринф., V].

9. «Именно, в лоне женщины луч божественного сияния примет человеческую форму, и она родит, будучи девой, ибо никакое нечистое соприкосновение не должно ее осквернять» («Веданга»).

9. «Являя несравнимый пример, без загрязнения или осквернения, дева понесет сына и родит Господа» («Евангелие Марии», III).

[гл. XI. Сравнительные итоги по буддизму и христианству]

[xxiii] Только в одном «процессе над еретиками», который растянулся в одном лишь городе Германии на девятнадцать месяцев (16 век), было произведено двадцать девять сожжений, на кострах погибло 162 человека. Вина двадцати восьми из них состояла в том, что они были протестантами, ста людей — в том, что они являлись состоятельными горожанами, остальные же тридцать четыре были всего лишь детьми вышеперечисленных [см. 5, ч. 2, гл. II]. Какому же адскому божку могли быть угодны подобные жертвоприношения? И какие качества нужно было приписать Всевышнему, дабы решить, что такое доставит Ему радость?

Высунутые языки демонов гордыни и похоти принимались за одобряющие улыбки Девы Марии и ее Сына, отразившись в осколках разбитых сознаний «христианских прелатов»; и состряпанные ими «письма» ложились на алтари церквей:

«Дева Мария, Мать Спасителя Мира, шлет Епископу, Духовенству и другим верным Мессины здоровье и благословение от себя и сына.

Поскольку вы проявили заботливость, установив почитание меня; то теперь я ставлю вас в известность, что, поступив таким образом, вы снискали у меня большую благосклонность. Я долго и с болью раздумывала о вашем городе, подвергнутом многим опасностям из-за его близости к огню Этны, и часто заговаривала об этом со своим сыном, так как он был раздосадован на вас из-за того, что вы пренебрегаете почитанием меня, и ему было безразлично мое ходатайство. Однако, теперь, когда вы образумились и, к счастью, начали почитать меня, он даровал мне право стать навечно вашей покровительницей; но в то же самое время я предупреждаю вас — позаботьтесь насчет того, что вы собираетесь делать, чтобы у меня впоследствии не было причины раскаиваться в своей любезности к вам. Молитвы и праздники, установленные в честь меня, нравятся мне чрезвычайно (vehementer), и если вы с верою будете усердствовать в этом, то, при условии, что вы изо всех сил будете противодействовать еретикам, которые ныне распространяются по всему миру, чем создают угрозу почитанию меня и других святых, как мужских, так и женских, — вы постоянно будете пользоваться моей защитой.

В знак этого соглашения посылаю вам с Небес изображение меня самой, сделанное небесными руками, и если вы будете держать его в почете, на которое оно имеет право, это будет для меня доказательством вашего послушания и вашей веры. До свидания. Датировано в Небесах, сидя у трона моего сына, в декабре 1534 года от его воплощения» [см. 5, ч. 2, гл. II].

Учитывая, что подлинность данного письма «удостоверена самим Епископом, его викар-генералом, секретарем, шестью канониками Мессинского Собора; все они подписали удостоверение своими именами и подтвердили это присягой», в лучшем случае оно является посланием, материализованным демоническими силами, в худшем — подделкой, осознанно произведенной самим духовенством. Но чем бы оно ни оказалось, остается лишь процитировать вслед за Е.П.Б. Макса Мюллера: «Как может миссионер при таких обстоятельствах удовлетворять удивление и вопросы своих учеников, если он не может указать на это семя [Относится к семени, посаженному Иисусом и его Апостолами, прим. Е.П.Б.] и рассказать им, каким было задумано христианство? Если он не может показать, что, подобно всем другим религиям, Христианство тоже имело свою историю; что христианство девятнадцатого века не есть христианство средних веков, и что христианство средних веков не было христианством первых Соборов; что христианство первых Соборов не было христианством апостолов, и что только то, что было сказано Христом, было хорошо сказано?» [5, ч. 2, гл. 1, выделено Ким К.].

[xxiv] М.К. Нэфф цитирует Олькотта: «Мы работали, сотрудничая по крайней мере с одним невоплощенным существом — чистой душой одного из мудрейших философов современности... Он был великим исследователем Платона, и мне говорили, что изучение смысла жизни настолько поглотило его, что он стал привязан к земле, то есть не смог разорвать эти узы и сидел в астральной библиотеке, созданной им ментально...»

«Я хорошо помню, что однажды видел, и даже держал в руках астральные дубликаты книг, из которых она выписывала цитаты для своей рукописи и которые ей пришлось “материализовать” для меня, чтобы я мог сверить корректуру, так как я отказался оставить их непроверенными. <...> Я сказал: “Не могу оставить непроверенной эту цитату, так как уверен, что она записана неверно”. Она ответила: “О, не беспокойтесь, здесь все правильно”. Я настаивал, пока она не сказала: “Подождите минуту, я попытаюсь получить эти книги”. Отрешенным взглядом она посмотрела в дальний угол комнаты, где стояла этажерка с разными антикварными вещицами и глухим голосом сказала: “Там!” Затем она несколько пришла в себя и повторила: “Идите и посмотрите там”. Я подошел к этажерке и обнаружил на ней два необходимых тома, как мне известно, раньше их в доме не было. Я сравнил тексты и убедился, что был прав, подозревая ошибку в цитате Е.П.Б., на которую указал ей и все исправил. Потом, по ее просьбе, положил оба тома туда, где их взял. Я вновь занялся работой и когда через некоторое время посмотрел в том направлении, то обнаружил, что книги исчезли!» [2, гл. 37].

Конечно, относительно рассуждений Олькотта о том, что изучение смысла жизни может привязать душу умершего человека к земле (то есть к частичному, усеченному проявлению вышеуказанного смысла), позиция автора крайне негативна. Однако не имеет ни малейшего смысла отрицать, что Е.П.Б. действительно работала с тонкими дубликатами книг. Акаша имеет свойство накопления огромных объемов информации (потому тонкие отпечатки всех когда-либо существовавших книг по сей день хранятся в ней), однако самостоятельный доступ к таким «тонким дубликатам» могут получить лишь оккультисты высочайшего уровня (Посвященные). Чистые же медиаторы получают доступ к рекордам Акаши под руководством одного из Посвященных. Конечно, такое чтение может происходить лишь в священном трансе (особый вид транса, обусловленный чистотой медиатора), который проводит сверхсознание медиатора по открытому его Руководителем «каналу» [см. 9, т. VIII, письмо от 07.01.1950]. До тех пор пока сверхсознание не объединилось с сознанием, в последнем, естественно, не отразится никакой информации о состоявшемся чтении. И лишь исписанные листы расскажут медиатору о том, чему он становился свидетелем.

Предположение автора заключается в том, что для облегчения доступа к хранимой в Акаше информации, необходимой в определенных Проектах, их Руководители могут заблаговременно открывать «каналы», настроенные на звучание сознания определенного медиатора. Таким образом, медиатор будет находиться словно в окружении необходимых для его работы книг. Если же он будет Йогом, то есть будет обладать качеством делимости духа, он сможет осознавать это и выбирать нужные книги или просматривать рекорды Акаши, полностью осознавая все, что видит.

[xxv] См. [2, гл. 37], цитата из «Листов старого дневника» Олькотта, начиная со слов: «Однажды вечером я получил запомнившийся урок».

Несомненно, все эти «недоразумения» с пропадающими канцелярскими принадлежностями не имели ничего общего с забывчивостью Е.П.Б. или же с какими бы то ни было случайностями. Для разъяснения можно вспомнить случай, описанный Роменом Роланом в «Жизни Рамакришны»: «Самый твер­дый рассудок подвержен противоречиям, которых он сам не замечает. У этого противника (Тотапури, индусский йогин, прим. Ким К.) была своя сла­бость: он почитал огонь божественным символом, и возле него всегда горела жаровня. Однажды один из слуг подошел, чтобы взять из нее уголек. Тотапури был возмущен таким непочтением; Рамакришна засме­ялся, как он один умел, своим детским радостным смехом.

— Вот видите, — воскликнул он, — видите на себе действие неотразимой Майи!»

Несомненно, имея власть над Акашей, Е.П.Б. могла в любом количестве материализовывать необходимые для работы инструменты, точно так же как она создала «иллюзию» своего кольца, которое хотела поносить одна из посетительниц «Ламасери» [см. 1, ч. IV, гл. 9]. Но много больше Е.П.Б. хотела, чтобы сознание Олькотта прошло истинную трансформацию. Ведь сколь много книг ни прочел человек, его сознание останется на прежнем уровне до тех пор, пока в нем не уменьшится удельный вес эго, «земного я». Каждый из учеников на Востоке перед получением оккультных знаний был вынужден пройти через длительную самостоятельную трансформацию — то есть через изжитие всеискажающего, самодовольного «я» [статья Е.П.Б. «Полные челы и челы мирские», см. перечень качеств, которыми должен обладать кандидат на ученичество; особенно — пункты 2 и 3].

http://www.autsider.ru/lib/data/html/epb_stat/b-83-07a.html

Естественно, распространяя оккультную философию на Запад, Учителя не могли предъявить к европейцам или американцам подобные требования, поэтому во многом сами помогали им в трансмутации сознания. Четко прозревая человека, они читали в нем, как в открытой книге, — разделяя друг от друга те качества, которые подлежали изжитию, и те, которые подлежали усилению. Не имея права вмешиваться в личную карму человека, они создавали обстоятельства, в которых могли проявиться те или иные качества. Словно нарыв должен вызреть и вскрыться, изливаясь гноем, так и качество, подлежащее изжитию, должно быть вызвано наружу. Нетерпеливых ставят на самую монотонную работу, гневливых помещают в самое неспокойное окружение, имеющих чувство собственности постепенно лишают всего, что разрешено сохранить их товарищам. В этих обстоятельствах рано или поздно прорывается «бунтующее от несправедливости» эго, раскрываясь перед самим учеником «во всей своей красе». Благо, если ученик понимает, что во время «взрыва» он находился под властью майи, иллюзии, которая кульминировала в нем гневом, жадностью или нетерпением. Много хуже, если в ответ на преподанный урок ученик отвечает словами Олькотта: «И все-таки я вряд ли заслужил этот своеобразный упрек, если учесть, каким “захватчиком карандашей” была Е.П.Б.» [2, гл. 37].

[xxvi] Принимая во внимание тот факт, что «родным берегом» в буддийской философии именуется наш сансарический мир, можно говорить о том, что молитва может иметь не только «бытовое», всем известное, значение, но и указывает на духовные поиски. Также стоит принять во внимание тот факт что, если путник нашел место, в котором его наивысшие устремления были достигнуты, естественным будет желание вернуться за родными, чтобы забрать их с собой... Однако молитва говорит лишь о возвращении и воссоединении с близкими. Из этого можно сделать вывод, что данное место объективно существует лишь для одного путника, то есть первичным значением данной молитвы вполне может быть моление об уходящих за пределы иллюзорного мира в сферу «межжизненного отдыха».

Если принять такое предположение, то можно признать, что в той или иной форме молитва могла существовать задолго до Гаутамы Будды и содержит моление о том, чтобы в посмертном существовании человек не впадал в «сон», но в «обновленном состоянии» достигал «всего, к чему стремится». В этом ключе молитву может составить лишь Посвященный, знакомый с Тайной Доктриной как Учением об оккультной мудрости на уровне, не меньшем того, которым обладала Е.П.Б.

«...в Девачане в высшей степени проявляется одна разновидность разнообразия, а именно, варьирование размышлений, органично произрастающих из мыслей, зародившихся при жизни. В Девачане, например, возможен огромный прирост знаний у духовной сущности, которая начала их “поиск” еще при жизни» [статья Е.П.Б. «Девачан», журнал «Теософист», т. IV, № 8, май 1883 г., с. 202, выделено Ким К.].

То есть, в эзотерическом аспекте, моление происходит о том, чтобы ушедшее Эго (высшее) обрело в Девачане «огромный прирост знаний» и вернулось к «родному берегу» в стремлении поделиться обретенным с людьми, так или иначе связанными с ним кармой.

Для уточнения понятия «родной берег» см. также:

http://www.etegelov.ru/

[xxvii] Пий IX благословил оружие мусульман против России, вся его речь была направлена на пояснение его собственного тезиса: «рука Божия может руководить и мечом башибузука» [см. 2, гл. 38]. Кроме этого «деяния», Пий IX известен преследованием евреев и созданием догмата (1870 г.) о непогрешимости слов папы римского:

«Некоторые хотели, чтобы я разъяснил соборное определение еще больше и точнее. Я этого делать не хочу. Оно достаточно ясно <...> папа наделен даром активной и пассивной непогрешимости, то есть дар непогрешимости пребывает в епископе Рима пассивно, когда он держится исповедания веры, и активно, когда он излагает вероучительное определение»*.

Несмотря на это, «...в 2000 г. Пий был объявлен блаженным, однако его нерешительная политика и преследования евреев вызвали у многих сомнения в целесообразности причисления его к лику святых»**.

Когда Е.П.Б. узнала о том, что Пий IX освятил мусульманское оружие, направленное против православной России, то заболела от потрясения. Выздоровев, она разразилась серией язвительных статей, высмеивающих такое моральное падение Ватикана [см. 2, гл. 38]. Однако еще за год до того, как Пий IX открыто освятил оружие мусульман, Е.П.Б. отслеживала маневры римско-католической церкви с Турцией против России и высмеивала их в «Разоблаченной Изиде»:

«Его святейшество Папа, после того, как исчерпал, в метафоре самовосхваления, все возможные приравнивания себя к великим библейским пророкам, наконец, действительно уподобился библейскому патриарху Иакову, “боровшемуся со своим Богом”. Он теперь увенчивает здание католической набожности открытыми симпатиями к туркам! Наместник Бога на Земле провозглашает свою непогрешимость тем, что в истинно-христианском духе одобряет деяния мусульманского Давида, современного башибузука, и кажется, что ничем невозможно доставить большего удовольствия его святейшеству, как преподнесением ему в подарок последним несколько тысяч болгарских или сербских “крайних плотей”. Верная своей политике быть чем угодно и для кого угодно, лишь бы в пользу своих интересов, Римская церковь, пока мы пишем эти строчки (1876 г.), благожелательно взирает на зверства в Болгарии и Сербии и, вероятно, маневрирует с Турцией против России. Лучше ислам и ненавистный до сих пор полумесяц над гробницей христианского бога, чем Греческая церковь, признанная в Константинополе и Иерусалиме государственною религиею. Подобно дряхлому и беззубому бывшему тирану в изгнании, Ватикан рад ухватиться за любой союз, который обещает если и не восстановление его власти, то хоть ослабление своего противника. Топором, которым когда-то размахивали его инквизиторы, он теперь потихоньку играет, ощупывая его лезвие, ожидая и надеясь, хотя и надеяться не на что. В свое время папская церковь ложилась со странными постельными товарищами, но никогда раньше она не падала так низко, чтобы давать свою моральную поддержку тем, кто в течение 1200 лет плевали ей в лицо, называли ее последователей “неверными собаками”, отвергали ее учения и не признавали божественности в ее Боге!» [5. т. 2, гл. 2].

——————————————

* http://www.pravmir.ru/article_398.html

** http://hrono.rspu.ryazan.ru/biograf/bio_p/piy09.html

http://monarchy.nm.ru/ 

[xxviii] Е.П.Б. говорит об этом так: «“Изида” — лишь третья часть того, что я написала, остальное я уничтожила» [2, гл. 22. М.К. Нэфф цитирует Е.П.Б.]. Олькотт дополняет картину: «Когда издатель наотрез отказался вкладывать дополнительные средства в это предприятие, мы уже почти полностью подготовили рукопись третьего тома. И все это было уничтожено перед нашим отъездом из Америки» [там же, гл. 36].

Принимая во внимание отрывочные сведения о некоторых иллюстрациях (например, лицо чернорабочего, см. главу об Олькотте и карандашах), можно сделать вывод о том, что в оригинале «Разоблаченная Изида» действительно была гораздо более объемной, вопросы в ней были проработаны много более широко и детально. Скорее всего, та «Разоблаченная Изида», которую мы знаем, подобна современным египетским пирамидам; изначальная же была подобна пирамидам, еще не разграбленным.

«...гранки и страницы “Изиды” прошли через множество энергичных, но неаккуратных рук, и в конце концов были отданы на милость издательского корректора. Стоит ли удивляться после этого, что в напечатанных томах “Вайвасвата” (Ману) превратилась в “Вишмавитру”, что тридцать шесть страниц комментария были непоправимо потеряны, а кавычки поставлены без всякого смысла (даже в некоторых моих собственных предложениях!) и пропущены во многих отрывках, цитированных из других авторов?» [Е.П.Б., статья «Мои книги»].

[xxix] Большинство оккультистов нашей, западной, цивилизации обладают довольно загрязненными сознаниями (с чем, на словах, очень не прочь согласиться). Однако стоит им встретиться с человеком, который приходится им «по душе» (психея), как они начинают трубить о созвучности духа и сердечной сонастроенности. Принимая открывшуюся их видению часть человека за самого человека, они зачастую «лепят» из него некоего «святого», не подозревая даже, что все слезы умиления, выступившие на их глазах, были инспирированы ближайшими по карме пишачами (причем слезы тем более обильные, чем больше во встреченном светлых качеств). Не парадокс ли? С какой стати элементариям усиливать ощущение родства, которое один путник может испытывать к другому? Сознавая, что встреча уже породила радостные переживания, пишача понимает, что почвы для семян недоверия нет, и поэтому даже не пытается их сеять. Более того, он изо всех сил стремится усилить чувство чрезмерной (неестественной) привязанности одного человека к другому, терпеливо дожидаясь момента, когда возникнет конфликт. А так как конфликт не может не возникнуть, если частичное принимается за цельное, то элементарий, умеющий выжидать, рано или поздно «угадает ставку». И в тот момент он направит всю силу своего воздействия на воображение оскорбленной конфликтом личности — добиваясь того, чтобы из образа «святого» в этом самом воображении вдруг явственно проглянули черты «замаскированного под святого дуг-па».

Чем сильнее оттянем мы маятник в одну сторону, тем сильнее качнется он в противоположную. Этот закон известен не только нам. Именно поэтому на Востоке советуют серьезнее серьезного относиться к выбору земного учителя: открыв в нем одни стороны, легко просмотреть другие, которые, будучи открыты позже, могут подорвать доверие к его словам. Подорванное доверие отразится в отрицании доктрин, излагаемых учителем, отрицание доктрин — в отрицании методологии их достижения. А так как у всех истинных Религий методология одна и та же, последствия такого легкомысленного поведения ученика могут уходить на десятки воплощений вперед (обрываясь лишь у пропасти, перед которой ему предстоит совершить свой окончательный выбор).

В свете всего изложенного становится понятно, почему более-менее развитые пишачи стремятся с помощью медиумистического влияния (которому в той или иной мере подвержены мы все) усилить необоснованную доверчивость и необоснованную открытость одного человека перед другим — тем большие, чем более светлыми качествами обладает последний. Так же в свете изложенного совсем с другой стороны открываются слова Будды:

«О бхикшу и мудрецы!

Подобно тому, как ювелир

испытывает своё золото,

обжигая, разрезая и растирая его, —

так и вы должны принимать мои слова,

лишь проверив их как следует, а не просто из уважения ко мне».

http://www.facets.ru/articles4/maltsev.htm

[xxx] В 1878 году Теософическое Общество объединилось с одним из «эзотерических братств Индии», как называет его Е.П.Б. в своем письме жене профессора Корсона, мадам К.Р. Корсон [7, с.157. Письмо от 28 августа 1878 г., Нью-Йорк].

С одной стороны, Олькотт описывает данный союз как краткосрочный (начавшийся и закончившийся в 1878 г.): «Всё шло хорошо, но через какое-то время мне прислали из Индии английский перевод правил и доктрин “Арья самадж”... от которых мы пришли в ужас, во всяком случае я... Невозможность предполагавшегося слияния обоих обществ стала вполне очевидна, о чём мы тут же и уведомили наших индийских собратьев...» [1, ч. IV, гл. 13].

Однако второе письмо Е.П.Б. князю Дондукову-Корсакову, датированное 1881 (!) годом, начинается так: «Е.П.Б. Секретарь по переписке Теософского Общества Арья Самадж» [7, с. 217]. Точно так же начинается письмо тому же князю от 1 сентября 1882 г. [7, с. 270], что дает основание предполагать более продолжительные отношения между Теософическим Обществом и «Арья Самадж».

                Оглавление романа         1     2     3     4     5         Предыдущие мозаики         Следующие мозаики