Е.П.Б. Краткое жизнеописание Елены Петровны Блаватской (1831-1891)

                Оглавление романа         1     2     3     4     5         Предыдущие мозаики         Следующие мозаики

Видение II. Вопросы Наставнические
Мозаики Индийские
Осколок I. 1881 год, 15 декабря, Цейлон, мансарда буддийской школы, 9 часов вечера (Олькотт VII)
Осколок II. 1881 год, 15 декабря, Бомбей, штаб-квартира Теософического Общества на Гиргаум-Бэкроуд, 9 часов вечера
Осколок III. 1882 год, 4 января, Симла, Замок Ротни, 9 часов вечера (Хьюм)
Осколок IV. 1883 год, Мадрас, штаб-квартира Теософического Общества, 9 часов вечера (Синнетт I)
Осколок V. 1883 год, Лондон, один из приемов, организованных для членов Лондонской Ложи Теософического Общества, 9 часов вечера (Анна Кингсфорд)
Осколок VI. Конец февраля 1884 года, Лондон, причердачная комната особняка А.П. Синнетта на Лэдбрук-Гарденс (Синнетт II)
Осколок VII. 3 марта 1884 года. Поездка в Европу (1). Суэц
Осколок VIII. 7 апреля 1884 года. Поездка в Европу (2). Лондон
Осколок IX. Май 1884 года. Поездка в Европу (3). Лондон (ОПИ)
Осколок X. 3 июня 1884 года. Поездка в Европу (4). Париж
Осколок XI. 21 июля 1884 года. Поездка в Европу (5). Лондон
Осколок XII. Сентябрь 1884 года. Поездка в Европу (6). Эльберфельд
Осколок XIII. 1884 год, начало ноября, Лондон, Вестминстерский дворец (Ходжсон I)
Осколок XIV. 1884 год, декабрь, «Пачиаппа-холл», Мадрас. Дело Ходжсона I
Осколок XV. 1884 год, декабрь, Мадрас. Заседание комитета юристов Теософического Общества. Дело Ходжсона II
Осколок XVI. 1885 год, январь, Мадрас (Ходжсон II)
Осколок XVII. 1885 год, начало февраля, Мадрас, штаб-квартира Теософического Общества
I
II
III
IV
V
Осколок XVIII. 1885 год, начало марта. Просторы Индийского Океана

Видение II. Вопросы Наставнические

 

Сколько людей называли меня фантазером, как насмехался над моими идеями наш заблуждающийся близорукий мир. Нас рассудит время.

Никола Тесла

 

Мозаики Индийские

 

Лотос сострадания поднимается только из озера слез.

 

Осколок I. 1881 год, 15 декабря, Цейлон, мансарда буддийской школы, 9 часов вечера (Олькотт VII)

 

Отражения индийских звезд прыгали по поверхности воды игривыми, непоседливыми светлячками. И хотя на самом деле дрожала чашка, в которую была налита вода, созерцательный ум мог увидеть горное озеро и чистые порывы ветра. Примерно такой взгляд был у мужчины, который приподнял чашку, чтобы отпить глоток, но замер вдруг, словно громом пораженный... В тот момент почти зримый огонь воссиял внутри его глаз и в единое мгновение осветил пространства далеко за пределами видимых форм. Казалось, сознание мужчины без остатка унеслось вслед за сверкающими лучами, не оставив в мире форм даже наблюдателя, который мог бы поставить чашку на место.

Стол, на котором чашка стояла ранее, был завален пачками листов, пестрящих сингальскими словами; из каждой пачки в разные стороны торчали закладки, подписанные на английском: внутренняя суть более чем пятнадцати тысяч страниц буддийского учения была тематически раздроблена, чтобы заново воссоединиться эссенцией «Катехизиса»[i].

Посреди стола, освещая его тусклым, коптящим светом, горела плошка-светильник. Деревянная ручка лежала возле чернильницы, ее перо было все еще влажным. Сквозь окна лениво заползала остывающая ночь. Бисеринки пота медленно проступали у мужчины на лбу...

 

...Пламя светильника вдруг колыхнулось от ветра, и этого крохотного дуновения хватило, чтобы Олькотт пришел в себя. Резким движением он опустил чашку на стол, схватил ручку и принялся лихорадочно выводить на пустом листе новые и новые строчки, прерываясь лишь для того, чтобы, пронзая квинтэссенцию ночи, постучаться пером о дно чернильницы. Его лицо, едва освещаемое чадящим огоньком, само казалось источником пламени — так сверкали его глаза, так сжимались его губы, так играли желваки на скулах, что невозможно было не почувствовать этот внутренний жар. Столько страсти было в молнии подобном полете пера, столько решимости, столько убежденности!

О... Крупные индийские звезды отразились в ту ночь не только в чашке воды!

 

Осколок II. 1881 год, 15 декабря, Бомбей, штаб-квартира Теософического Общества на Гиргаум-Бэкроуд, 9 часов вечера

 

Огромная, на полнеба разлившаяся луна обильно серебрила небеса фосфорической прохладой[ii]. Море прижималось к берегу басами рокочущих волн. Остывший после октябрьской жары ветер приносил с севера облегчение для всего живого.

Дергающееся пламя лампы-плошки тусклыми отсветами металось по листам бумаги, над которыми, словно луна над морем, возвышалось спокойное лицо с властным и отстраненным взглядом. Перьевая ручка кузнечиком прыгала по строчкам, тут и там вносила поправки и дописывала сноски. Взгляд же спокойно следил за ней, более напоминая наблюдателя, нежели участника. Время от времени он замирал, погружаясь в совершенно иные просторы, — тогда замирала и ручка... Но стоило сознанию возвратиться из незримых звездных полей, как ручка обретала былое нетерпение: Е.П.Б. готовила к выходу очередной номер «Теософиста»...

 

Вытесненные из местных газет и журналов пренебрежительными и насмешливыми статьями, без возможности даже ответить на них, основатели Теософического Общества решили открыть собственный журнал, вложив в него все доходы от «Писем» Е.П.Б. в российские издания[1] и финансовых операций Олькотта в Индии[iii]. Махатмы поддержали журнал, через статьи своих чела проливая свет на весьма запутанные оккультные вопросы. Так же являлись Махатмы и во плоти — короткие суровые разговоры чем-то напоминали Е.П.Б. сны о Плевне.

Индия оказалась неприступной цитаделью невежества, где глыбы людских заблуждений были намертво зацементированы апатией и отупением. Изголодавшиеся, втиснутые в грязь лапой английского льва, индийцы разделились на множество лагерей, среди которых одни, прикормленные англичанами, все более ратовали за «европейские ценности», другие — несли детей в приюты миссионеров, чтобы дать им хоть какой-то шанс выжить, третьи же крестились в христианство сами.

На фоне этого сдобренного несносной жарой бурления поднималась пена многочисленных «патриотических обществ», якобы стремившихся возродить ведическую культуру, а на самом деле утверждавших «духовный авторитет» своих лидеров над всем белым светом. Такие новообразования оценивали Теософическое Общество исключительно с точки зрения его полезности, и когда в теософических доктринах находилась угроза для примата определенной секты, Общество клеймилось как «западное надругательство» над Гупта-Видьей. Руководитель «Арья Самадж» Свами Даянанда Сарасвати, оскорбленный всем, что сделало Теософическое Общество для буддизма, выдвинул даже ряд обвинений. Забыв, что ранее он лично свидетельствовал о йогической силе Е.П.Б., Свами Даянанда Сарасвати утверждал, что Основатели Теософического Общества не имеют ни малейшего понятия о Йога-Видье, обладая лишь некоторым опытом в месмеризме и «трюках факиров». Вклад Теософического Общества в возрождение Вед он оценивал в пределах монеты, достоинством в 1/12 пенни. Сарасвати даже выпустил циркуляр, в котором члены «Арья Самадж» предупреждались против общения с этими «безбожными, лживыми и эгоистичными личностями»[2]...

Е.П.Б. писала одну статью за другой. Исколесив с Олькоттом всю Индию, она лишь горько улыбалась уже виденному в другой части мира — духовным руинам, в которых пребывала Мудрость. Индийцы слушали пламенные речи полковника, вежливо приподымали брови во время демонстрации оккультных феноменов Еленой Петровной и даже давали в честь Основателей приемы; однако стоило тем отбыть, как раджи вновь погружались в расчеты прибыли от торговых сделок с Англией.

Посетив Цейлон в первый раз, Олькотт едва не лишился сил. Он отбывал из Нью-Йорка, вживаясь в роль спасителя индийской Религии; приехав же, он обрел толпы отупевших и изголодавшихся оборванцев (которые сами не знали, нужна ли им религия вообще) да жрецов разных мастей, погрязших в «ином мире», словно мухи в меде.

На Цейлоне было всего две буддийские школы для детей — в противовес восьмистам христианско-миссионерских. Католическая церковь обеспечивала отданных в такие школы детей питанием, что служило лучшим доводом для голодающих сингальских матерей.

Буддисты Цейлона тепло приняли Основателей, радовались, что кому-то еще есть дело до возрождения Истины, возвещенной Гаутамой, с улыбкой говорили «Сарва Мангалам»[3] им вслед... и садились на коврики для медитации. Олькотт, словно фонограф, повторял, что спасется лишь тот, кто спасает всех; что индивидуальная нирвана является иллюзией, равно как «индивидуальная душа»; что если сегодня они не научат буддизму детей, то, вырастая, те не научат буддизму своих детей и внуков — тех самых монахов, которые сейчас слушают его...

Напрасно просил он их проанализировать искренне и непредубежденно истоки своего нынешнего сознания, напрасно просил убедиться, что все самое прекрасное, чем они являются, было пробуждено встречей с тем или иным следом, который оставили Подвиги их духовных предшественников. Напрасно указывал, что именно существование объекта встречи является первейшим условием будущей встречи. Напрасно просил понять, что без великого Наследия, которое необходимо сохранить сейчас, ничто не сумеет пробудить в каждом из них свет Истины завтра. Ведь если человечество растеряет прекрасное, осмеет непонятое и отречется от «чужого», все ныне живущие падут ниже низкого в своих следующих воплощениях, потому что не останется ничего, что могло бы пробудить в их сознании внеличностный Трепет.

Монахи улыбались таким словам, складывали руки перед грудью, снова бормотали «Сарва Мангалам» и скрипели несмазанными воротами монастыря. Что бы ни делал Олькотт, как бы ни старалась Е.П.Б., сингальцы следовали за ними подобно массам воды за луной: по прибытии окружали их многотысячными толпами — словно реликвии, вынося из домов выдержки из «Разоблаченной Изиды» в переводе Гунанды[4], — по отъезду же рассасывались по жалким лачугам сложенной ранее кармы.

Олькотт вернулся с Цейлона в глубочайшей депрессии и нарек «поступком безумцев» перенос штаб-квартиры Теософического Общества в Индию... После крушения столь высоких ожиданий он не смог отстраниться от столь же глубокого разочарования. Ответ М:. отрезвил бедолагу[iv]. Отточив собранную волю всей найденной внутри решимостью, Олькотт довольно жестоко препарировал свое себялюбие, после чего ни разу не пожаловался на обстоятельства. Работая по двадцать часов в сутки, он отрекся от надежд на успех, вырвал с корнем стремление просвещать, оставив лишь многочасовой труд. Полковник основывал фонды, строил буддийские школы, один за другим делал шаги к примирению различных направлений буддизма, придумал им общий флаг и, наконец, был отправлен М:. на Цейлон, чтобы написать давно задуманный «Катехизис»[5]...

 

Елена Петровна на некоторое время замерла, легкая улыбка тронула ее губы. Смешной, капризный мальчишка[v]... Сможет ли он сохранить целым свое хрупкое сердце? Ведь взросление неизбежно приводит к обособлению, обособление — к помрачению Знания, помрачение Знания — к ошибкам, ошибки — к разочарованиям, разочарования — к злости, злость — к гибели. Прервать цепь каждый сумеет лишь там, где усиливается обособленность и где восприятие себя как отдельно существующего «я» затемняет ум чернилами иллюзий. Вылитые в банку с чистой водой, чернила принимают самые разнообразные формы, в которых, при желании, можно увидеть все, что угодно. Так и мир, видимый сквозь ум с клубящейся в нем самостью, является лишь проекцией человеческих заблуждений на те или иные обстоятельства. Поэтому обратный путь возможен лишь через усечение самости и обособленности — путь к детству, невинности и трезвению сознания.

Наиболее опасным на данном пути является поворотный момент, когда погрузившееся во «взросление» сознание пытается устремиться назад к «детству». В этот момент старые ценности утеряны, а новые еще не обретены, и данная пустота во время каждого нового разочарования иссушает сердце человека невероятным отчаянием; недостаточно сильные, чтобы убить земное «я», падают в нигилизм и за него, в Темную Сторону.

 

Осколок III. 1882 год, 4 января, Симла, Замок Ротни, 9 часов вечера (Хьюм[6])

 

Лунный свет просачивался в комнату белесыми клубами кладбищенских привидений. Ладонью полного росы тумана поглаживал он мебель, слизняком полз по полу, оставляя за собой вязкую, дурманом поблескивающую полосу. Словно голодная кошка, прижимался к ногам мужчины, сидящего возле открытого окна.

Ноги мужчины были сложены в шиваистском полулотосе... Хотя лицо его сохраняло спокойствие, свет луны оттенял на нем почти жестокость. Подбородок и скулы казались необычайно острыми, словно нечто внутреннее стремилось прорвать тонкий покров кожи. Пальцы рук, сложенные в йогической мудре, едва заметно подрагивали... В комнате было тихо, и даже шорох лунного движения казался осязаемым.

Выдох — настолько глубокий, что казался клокотанием гейзера, настолько протяжный, что напоминал нажим ветра перед началом урагана, — такой выдох разнесся по комнате. И почти следом за ним, словно шипение разозленной кобры, — длинный и всевтягивающий вдох.

...И снова тишина, влажный блеск лунного света и холодное величие Гималаев за окном.

Мерзлый воздух, влившийся в легкие Аллана Октавиана Хьюма, постепенно становился все горячее и горячее... начинал жечь его изнутри, размягчать его внутренности, сверкающей магмой расползаться по всему телу. Хьюм чувствовал, как сомнения выгорают в нем, как желтком поджаривается солнечное сплетение и как сверкающий крокетный молот праны вышибает из мозга медный шар его сознания. Находясь внутри и одновременно вовне, Хьюм чувствовал каждую складку на ковре, каждую досочку на паркете, каждый пузырек воздуха, навеки застывший в оконных стеклах дома. Лишь одного не чувствовал Хьюм — присутствия тучной женской фигуры, из угла комнаты спокойно следящей за бурлением его энергии — так серпентолог следит за извивающейся в брачной истоме змеей.

Хьюм практиковал пранаяму. В чудовищном омрачении своего сознания он полагал, что быстро становится адептом, и, созерцая низшие слои «астральных испарений», не упускал случая наречь «откровением» каждое уловленное воображением сходство. Так ребенок, вглядывающийся в тучи, может найти среди них слона и черепаху и придумать историю о небесных животных... Однако вместо детской безмятежности Аллан Октавиан Хьюм приютил в своем сердце немалую надменность. Некие сущности не упустили шанса и через щели его внутренних недостатков умело раздули пожар галлюцинаций. Придавая астральным картинам все более отчетливый вид, они вырастили в Хьюме стойкую веру в обладание йогическим ясновидением. Называя «Истиной» плод своей духовной слепоты и чернокнижия дуг-па, Хьюм поверил, что Кут Хуми лично навещает его, а Махатмы М:. не существует в принципе. Необдуманной практикой пранаямы англичанин развил в себе не что иное, как медиумизм: он широко раскрыл двери для низших влияний, вследствие чего стал практически непроницаем для влияний высших[7].

— Кут Хуми... — пробормотал Хьюм своему видению, и хотя в комнате было холодно, капли пота засверкали на его лице. — Ты пришел...

Женская фигура устало усмехнулась и покинула Ротни-Касл... Хьюм же «медитировал» до самого восхода.

Поднявшись на ноги, он немедленно подошел к столу и взял в руки лежащее на зеленом сукне письмо... Рассмеялся от всей души — подумать только, что, прочтенные вчера, эти же строки могли его смутить! Как просто и понятно все стало теперь! Как четко видны ошибки писавшего это письмо недоучки! Как неумело подделывал он свое сочинение под стиль истинного Кут Хуми.

О... сколь светла его комната, и до чего же восхитительно сверкают Гималаи за окном... Радостно, радостно, радостно!!! Отшвырнув письмо прочь, Хьюм сел за стол и приступил к ответу... но, написав всего несколько строк, со смехом скомкал бумагу и вновь всмотрелся в островерхие горы.

Уж он задаст жару этим «лже-Махатмам»! Эгоистичные азиаты[8]! Они понимают, что приходит время Запада, и изо всех сил раздувают щеки, пытаясь завоевать его уважение. Однако, чтобы заслужить уважение Запада, необходимо быть равным Западу, а на это способны единицы!! Какую метафизику могут предложить они, если их утверждения противоречат друг другу и всей картине в целом, словно поддельные, у разных фальшивомонетчиков напечатанные банкноты? Запутавшись в болотных топях эрзаца, «Махатмы» пытались убедить всех недовольных, что виновата лишь чертова сложность обсуждаемого вопроса. Дикари! Что знают они о сложности?!! Истинный Кут Хуми высоко оценил его ум, а эти «Архаты» пытались внушить мысль о его неподготовленности. Не абсурд ли?!!

Аллан Октавиан Хьюм все больше склонялся к мысли, что они и сами-то не очень владели предметом. Возможно, до некоторой степени они были правы, однако все сложные положения их доктрины с легкостью опровергались другими Адептами — куда большей учености и возвышенности. Совершенно очевидно, что так называемые «Махатмы» являлись лишь высокообразованными тантриками, стремящимися к Упасане Шакти, или Камарупе, вместо Упасаны Пранавы, или Брамина[9].

С какой наглостью хотели они привить ему маразматическое положение, что один из сателлитов Е.П.Б. остался в Тибете!.. Ах, эти глупцы! Они настолько несведущи, что даже не предположили, насколько легко можно опровергнуть их слова[vi]!

Хьюм от души расхохотался и пошире распахнул окно. Холодный ветер овеял его ощущением чистоты и силы[vii]. Хотелось замереть возле окна навечно... Однако, оставив его открытым, он вернулся к столу и вновь взял ручку. Ироничная улыбка появилась на его лице: «Махатмам» он напишет позже... вначале он выскажется их верному орудию — раздражительной и скорой на враки Старой Леди.

«Моя дорогая Старая Леди.

И хоть я в отчаянии склонен временами верить, что вы являетесь обманщицей, полагаю, что люблю вас больше, чем любого из них», — ручка царапала бумагу тем страшным звуком, с которым крысы разгрызают выброшенное на помойку тело новорожденного.

«...Теперь я знаю все о предполагаемом объяснении Братьев, что вы являетесь психологическим калекой: один из ваших семи принципов находится в качестве залога в Тибете, — если так, то тем больший позор для них удерживать имущество владельцев к большому ущербу для них».

Стайки солнечных лучей стремились проникнуть в комнату, напитать ее теплом и светом, но, даже влетающие, они были бессильны.

«...Если — как это вполне возможно — все может быть объяснено, тогда я только сожалею о глупости Высших Существ, которые посылают вас сражаться с миром, вооруженной лишь частью ваших способностей, и тщательно окружают вас сетью таких противоречивых и компрометирующих фактов, чтобы сделать невозможным для самого любящего вас и никоим образом не менее разумного друга иногда отвратить мрачные сомнения не только относительно их существования, но и относительно вашей добропорядочности».

Хьюм писал со все большей увлеченностью, словно писатель, полностью отдавшийся завораживающе-яркому образу... Глаза его сверкали, радостная и немного озорная улыбка то и дело появлялась на лице.

«...Когда же наш дорогой Христос, я подразумеваю К.Х., опять появится на сцене, он ведь наш самый любимый актер. Ну ладно, я полагаю, что они сами лучше знают, что им делать, но, по-человечески говоря, они совершают ошибку, ослабляя мои энергии, оставляя меня без какого-либо ясного факта об их существовании и таким образом утомляя меня сомнениями, могу ли я преподавать доктрины, которые, как бы они ни были чисты сами по себе, могут быть основаны на обмане и которые, если основаны таким образом, никогда не могут принести какое-либо добро; сомнениями, не трачу ли я дурно свое время и умственные способности над химерой, время и силы, которые я мог бы посвятить какому-то более скромному, но, возможно, более истинному и более приносящему добро делу».

Радужные лучики солнца веселили и забавляли, они были вокруг, словно стайки маленьких стрекоз, они парили вместе с Хьюмом, они танцевали вместе с ним... С пера ручки слетали те особенные веселье и беспечность, которым суждено отражаться в адресатах лишь огромным, не поддающимся описанию страданием.

«...Я мог бы поклясться, что, согласно данному ныне совету, я верю, что вы являетесь абсолютно чистой женщиной, но я не могу поклясться, что вся история о Братьях не есть выдумка, хотя и мог бы поклясться, что в целом я верил в ее большее сходство с правдой, нежели с ложью.

Синнетт, тем не менее — счастливчик, не имеет и тени сомнения, и с его убеждением, положением и способностями он будет надежной опорой для вас и для Теософии, так что у меня будет меньше угрызений совести, когда я сниму с себя всякую ответственность за это дело, чем если бы вы остались без единого защитника во власти филистимлян.

Следующим я возьму письмо Терри и посмотрю, что из него смогу сделать. У меня еще не было времени обдумать его как следует.

Я хотел бы, чтобы вы ввели меня в переписку с вашим пандитом из Трипликана и склонили его осчастливить меня еще несколькими такими письмами, как это последнее. Если бы я только имел его до того, как писал эти фрагменты!

Привет Олькотту[viii]!

Всегда любящий Вас А.О. Хьюм»[10].

 

Осколок IV. 1883 год, Мадрас, штаб-квартира Теософического Общества, 9 часов вечера (Синнетт I)

 

Словно мотылек, пойманный в колбу, в керосиновой лампе билось пламя. Стучали колеса; врываясь в купе через приоткрытое окно, ветер взъерошивал края прижатых дорожным булыжником бумаг. Покачиваясь вместе с вагоном, полная женщина выводила на листах одно предложение за другим. Мягкий карандаш удобно лежал в руке, однако раскачивание раздражало. Напротив нее, откинувшись на стенку вагона, спал Олькотт. От пера его ручки, которую он все еще сжимал в пальцах, по бумаге расползлось небольшое темно-синее пятно. Голова его качалась из стороны в сторону; казалось невероятным, что мог существовать сон, перед которым и такие препятствия отступали.

Время от времени неудачные шутки ветра забрасывали в салон дым и сажу, и тогда женщина принималась чертыхаться на чем свет стоит, все же стараясь изъясняться не слишком громко.

Когда она приближалась к концу очередного абзаца[11], поезд начал поскрипывать колесами, все более замедляя ход. Ручка выпала из пальцев Олькотта и с легким треском покатилась по полу; полковник проснулся и, сонно потирая лицо, принялся ловить ее под сиденьем. Когда он выбрался назад, поезд почти остановился.

Сложно сказать, какая из железнодорожных станций заглядывала к ним в купе испугом и надеждой на многочисленных лицах, однако, как и на многих других, индийцы ждали их поезд. За окном вагона стояла ночь, полная сполохов костров и сменяющих друг друга стенаний. Калеки, паралитики, бесноватые, слепнущие, глохнущие — все они толпились там, словно флейте Кришны, вознося осанну басистому посапыванию паровоза.

Олькотт кашлянул и положил ручку на стол. Ни слова не говоря, поднялся, одернул хитон и направился к дверям вагона. Его приветствовали, забрасывали гирляндами цветов. Е.П.Б. не нужно было идти следом, чтобы стать свидетелем происходящему... И все же она пошла.

Носилки... носилки... носилки. Олькотта окружили люди с факелами в руках; страдание бордовым поблескивало на их мокрых от слез щеках... «Сахиб Генри... Сахиб Генри...» Кто просил за мать, кто — за жену, кто — за ребенка... Толпа давила со всех сторон, полукругом жалась к вагону, рядом с полковником было совсем мало места — разве что для одного-единственного страждущего, на которого он опускал руки. И конечности, сведенные конвульсиями, распрямлялись, и хромые поднимались и шли, и бывшие слепые падали в ноги Олькотту; сам же полковник досадливо морщился и просил, чтобы скорее подходил следующий[ix].

Когда железнодорожный колокол ударил в первый раз, к полковнику поднесли паралитика; когда колокол ударил в третий раз, индиец стоял на ногах. Олькотт с трудом запрыгнул в отъезжающий вагон, его лицо было творожно-бледным, дыхание хрипело... Е.П.Б. вернулась в купе, но где-то внутри она чувствовала, как в тамбуре, никем не видимый, полковник вытирает обильные слезы, не поддаваться власти которых он все еще не умел. Через некоторое время Олькотт присел напротив, макнул ручку в чернильницу и продолжил недописанное письмо...

...Небосвод за окнами начал светлеть, когда он уснул снова. До ближайшего полустанка оставалось не более получаса езды...

Е.П.Б. нахмурилась и, коротко вздохнув, вернулась к Доктрине. Огонек лампы светил все ровнее, самодельный стол становился шире, окно обращалось тонкой дощатой стеной, а надоедливый ветер быстро затихал. Елена Петровна вдруг осознала, что сидит на веранде снятого для них бунгало, и что больше нет раздражающей качки, и что вместо карандаша у нее в руке перьевая ручка, и что, пока она витала в столь неуместно возникших воспоминаниях, клякса умостилась на листе бумаги саркастической каракатицей. Досадуя на себя, Е.П.Б. зачеркнула испорченные строки и принялась переписывать их.

Со двора доносился гомон голосов, там горел костер, выдыхали остатки дыма курильницы. Уже несколько дней Олькотт лечил все новых и новых больных. В пять утра двор наполнялся так, что было не протолкнуться. Люди приезжали из ближайших сел, городов... и из дальних тоже. Словно волна, заливали они двор по утрам, чтобы откатиться назад лишь под самый вечер... Их страдание было настолько глубоким, а надежда — искренней, что полковник зачастую оставлял себя без малейшего отдыха, убирая на второй план все, что только было возможно. Заканчивая в семь часов вечера, он устало опускался за стол и, не имея сил писать самостоятельно, диктовал секретарю до часу, а то и двух часов ночи. Однажды Е.П.Б. видела, как во время обеда он отодвинул овощной суп, чтобы исцелить одержимую, и как суп этот простоял нетронутым до самого вечера[12]. Глядя на эту тарелку, Елена Петровна почувствовала, как на глаза маленькой девочки внутри нее наворачиваются слезы... Однако грубость водолазного костюма оставила сухой наружную сторону его окон...

...Снова придя в себя, Е.П.Б. с досадой поморщилась, предчувствуя появление новой кляксы, однако на столе лежало чистое, хотя и незаконченное письмо. Она была в Мадрасе, вечер опускался с небес прохладным шуршанием ниима. Сердце сбивалось с ритма обычными рваными пропусками, которые начинались каждый раз, когда у его хозяйки от возмущения резко уменьшался словарный запас. Как жаль, что самые прекрасные воспоминания, ненамеренно воскрешенные письмом Синнетта, ничего не могли поделать с запечатленной в этом письме глупостью. Елена Петровна макнула ручку в чернильницу и продолжила ответ:

«...Что же касается обвинения в том, что “его положили под сукно и не извлекли из ПОСЛАНИЯ никакой пользы”, — то не будете ли вы, как теософ, любезны взять на себя перевод? И если ни ваш досуг, ни ваши наклонности не позволят вам это сделать, тогда, очень вас прошу, не забывайте, что, тогда как вы посреди трудов праведных в качестве редактора “Pioneer” имели обыкновение регулярно покидать свою работу в четыре, после ее начала в десять утра, и отбывали или на теннисную лужайку, или покататься, Олькотт и я начинаем в пять утра при свечах и заканчиваем где-то около двух ночи. У нас, в отличие от вас, нет времени поиграть на травке в теннис, на клубы, театры и общение с людьми. Нам едва хватает времени, чтобы поесть и попить.

...Вы употребляете очень странные слова. Например: вы заявляете, что “Лондонская Ложа, выбрав... это название, оказывает Олькотту, как номинальному (!!) главе Общества в целом, любезность в виде формального отчета о ее деятельности для получения его одобрения”. Если Олькотт в глазах Лондонской Ложи не больше чем номинальный глава, то, значит, чем скорее она перестанет называть себя “Теософическим Обществом”, тем будет лучше для всех заинтересованных сторон. Пусть, если хочет, называет себя “Кингсфордовским Обществом”; но пока она существует по нашему разрешению и Учителя держат Олькотта в качестве своего агента и Представителя, он, с вашего позволения, не номинальный, а действующий глава Общества. И до тех пор, пока вы не найдете в Лондонской Ложе кого-то для его замены, со всеми присущими ему редкостными добродетелями минус несколько его американизмов (которых немного, если они вообще есть, чтобы учтивый человек среди истинных теософов мог что-либо на это возразить, ибо ни один из нас не совершенен), — он, я надеюсь, до своего смертного дня останется действительным Президентом.

Лондонская Ложа “оказывает ему любезность”!! Лондонская Ложа исполняла СВОЙ ДОЛГ, свой служебный долг и ничего более. В Лондонской Ложе есть много людей культурных и с высоким интеллектом, и все мы за это их уважаем и ценим как личностей — и я в первую очередь. Но как Отделение Лондонская Ложа ничуть не лучше и не наделена какими-то большими привилегиями, чем любое другое Отделение».

Сердце зашлось трелью ударов, от которых пятна онемения проступили на руках Е.П.Б., однако она даже не подумала остановиться: собственная боль мучила ее в сотни раз меньше, нежели отупение и бесчувственность других, выдаваемые за трезвость сознания и верность идеалам Теософии.

«Лично меня в высшей степени удивляет, как вы, с вашим умом, можете рассуждать подобным образом! Как вы можете идти тем путем, каким шли, и хватать за глотку самый дух нашего Общества — полное равенство, Братство и взаимную терпимость! Если Олькотт, вместо того чтобы ответить через своего секретаря, лез, как вы говорите (причем никогда не отвечая всем другим Отделениям кроме как через своего секретаря), из кожи вон, “чтобы написать длинное, сочувственное и признательное письмо Президенту Лондонского Отделения”, я назвала бы это ловкачеством, низкопоклонством и прочистила его мозги за такое отсутствие чувства собственного достоинства и благородства и угодничество перед аристократией»[13].

 

Осколок V. 1883 год, Лондон, один из приемов, организованных для членов Лондонской Ложи Теософического Общества, 9 часов вечера (Анна Кингсфорд)

 

Стайками бабочек порхали в комнате ноты «Маленькой ночной серенады». Такты легкой, ненавязчивой мелодии, словно амуры, поднимались к потолку, перезвоном хрусталя играли в огромной люстре, легким румянцем поглаживали лица беседующих людей. Пролетая из одного конца комнаты в другой, они щедро разбрасывали из своих корзинок лепестки улыбок и озорного смеха. Шампанское искрилось в перезвоне бокалов, и возносились приветственные речи.

С особой нежностью лепестки амуров осыпали высокую, красиво сложенную женщину, окруженную вниманием в самом центре залы. Ее лицо лучилось той иллюминацией уверенности и спокойствия, которая много более других качеств привлекает мужчин. Огненно-рыжие волосы напоминали сполохи магмы, отразившиеся в исполненном пепла небе. Одета она была в черно-рыжее платье, косыми полосами скроенное из атласа и бархата; ее руки до локтя охватывали черные перчатки; в ушах серебрились полумесяцы сережек, которые издавали мелодичное позвякивание всякий раз, когда их владелица поворачивала голову. В волосах ее была диадема с опалами и изумрудами; на груди покоилось ожерелье с прекрасным сапфиром; кольца с разными драгоценными камнями были призваны символизировать ее терпимость к различным религиозным доктринам[14]. Несомненно, присутствие такой женщины быстро завладевало вниманием большинства мужчин. Однако не только мужчины окружали ее в тот вечер. Избранная Президентом Лондонской Ложи Теософического Общества, Анна Кингсфорд была окружена всеми, привлеченными в атмосферу лондонской теософии тех дней.

С детства имевшая множество видений, Кингсфорд привыкла к уважительному отношению к себе и принимала его исключительно как должное... равно как и свои видения. Гений, или ангел, всегда присутствовавший рядом, был для нее слугой, который имел задачу наставлять, увещевать и озарять. Похожий на Данте, всегда в красном, он открыл ее истинное имя — «Мария». Однако восхищаться его присутствием для Анны было столь же неестественным, как и восхищаться своим дыханием: таковое существовало лишь потому, что существовала и она — объект его служения и поклонения. Пронзая холодом любой, самый восторженный, намек на свою медиумистичность, Анна называла себя пророчицей. Она отрицала наличие в себе оккультных сил, развитых упражнениями, сравнивая свои интуитивные озарения с теми, которые давались Святому Проклу. Вместе с Эдвардом Мейтландом она свято верила, что христианство является единственной истинной религией, дошедшей из глубины веков, и что ни одна другая доктрина не сравнится со знаниями, изложенными в Новом Завете[x].

Конечно, Анна не была догматиком... Кроме христианства, она почтительно склоняла голову перед герметизмом и даже имела видения греческих богов, диктовавших ей величественные, полные внутреннего содержания гимны. Однако малейшее упоминание о доктринах Востока вызывало у нее раздражение и внутреннее отторжение: какие достижения могла предложить цивилизация, не способная самостоятельно построить железные дороги[15]? И каким доверчивым дураком ни оказался бы Синнетт, разве стоило позволять ему распространять заразу пустого идолопоклонства здесь, на земле истинной Науки и Философии[xi]? Если так называемые «Махатмы» имели некоторые знания, приличествующие пройденной ими степени посвящения, то это не значило, что на всей Земле никто, кроме них, не проходит подобных посвящений и, даже более, не прошел этих посвящений в предыдущих воплощениях[xii]!!! И разве не ясно как день, что цель индусского Общества — установить в Лондоне власть ничем не ограниченных предрассудков? Разве такими методами насаждается Истина? О, нет, «Махатмам» давно пора понять, что она знает все, что открыто им, и даже БОЛЕ[16], и что единственный способ сохранить целостность Общества (раз уж ее позвали быть Президентом[xiii]) — это ПРИЗНАТЬ ее Апостолом восточной и западной философии в Европе[17]! Что могли возразить на это «Махатмы»? Уж они-то понимали, какие богатства хранятся внутри ее сознания, и, конечно же, терять их не собирались... Так пусть же прикусят языки и учатся кивать!..

...Улыбка, обворожительная и мягкая, не покидала уста Анны. Казалось, каждый аккорд возносящейся музыки нашел отражение в ней — величественной, как солнце, и милостивой, как само Благословение[18]. Она знала, что вскоре из Индии прибудет полковник Олькотт в сопровождении ученика одного из «Махатм»[xiv]... и, конечно же, с нетерпением ждала этого дня. Разве Господь Бог посылает противников не для того, дабы, поверженные, они стали ступенями для Верных Его? И если так, какой смысл бояться новых встреч??

 

Осколок VI. Конец февраля 1884 года, Лондон, причердачная комната особняка А.П. Синнетта на Лэдбрук-Гарденс (Синнетт II)

 

Промозглая сырость раннего утра пропитывала весь мир. Она неспешно клубилась туманом за окном — словно белесые чернила были вылиты в чан с ледяной водой, на дне которого покоился дом Альфреда Перси Синнетта. Сырость пропитывала окна снаружи, скользила по стеклам мелкими каплями, расплескивалась по полу студнями тающих сквозняков... словно влажная простынь, укутывала кровать и лежавшего на ней индуса. Напрасно юноша заворачивался в одеяла, напрасно силился согреть руки дыханием — сырость просачивалась сквозь постель, одежду, кожу и мышцы и, как червяк в яблоке, сворачивалась среди его внутренностей. Кастаньетами стучали зубы, глазные яблоки казались ледышками. Нестерпимо хотелось в туалет, но подняться с постели значило окончательно замерзнуть: в этой неотапливаемой комнате утро было самой страшной порой.

 

...В честь его приезда Лондонская Ложа устроила большой прием — играла музыка, люди в европейских одеждах поочередно улыбались ему европейскими улыбками, притворный смех, словно вода на сосульках, поблескивал на десятках пустых разговоров. Изысканно обгладывая ребрышки, дамы интересовались, как в Индии обстоят дела с постижением Богоданной Мудрости. Словно отражение, отброшенное зеркалом в лунную ночь, с другой стороны стола поблескивал взгляд Кингсфорд. Олькотт был довольно резок, Синнетт — молчалив; сам Мохини с трудом жевал хлебную корку. Казалось, его тело утратило былую упругость и стало рыхлым, словно мука в мешке. Каждое резкое слово, смех или даже мысль растягивали его клетки, комкали их, играли ими, словно ветер — с клубом дыма. Отчаянно колотилось сердце, в горле пересыхало... время от времени начиналось головокружение. Ему было тяжело не только давать ответы, но даже пытаться понять вопросы. Взгляд «божественной Анны» стремился пришпилить его к спинке стула, словно насекомое. По сравнению с мантрами и пением ситар, музыка Паганини напоминала хлыст в руке озорно настроенного палача.

Какими мудрыми виделись теперь предписания, установленные Махатмами для своих чела. Разве являлся запрет на общение с женщинами (кроме матери и сестер) и на прикосновение к другим людям некоей тиранией? Только больное сознание, воспринимающее свой бред в качестве реальности, могло прийти к выводу, что подобные «запреты» были придуманы с целью укрепления «гурувской» власти. Да, практически все «священнослужители» использовали их так, но разве много трезвости необходимо, чтобы отделить причину, по которой составлялись своды предписаний, от той, которая туманила ум церковникам? Какая из революций, начавшаяся с борьбы за права человека и равенство сословий, закончилась иначе, нежели переделом материальных благ между новыми богачами? Однако именно гнилостная природа развращенных сознаний привела к этому, а не изначальное стремление людей быть свободными. И что, кроме ступеней к этой свободе, мог увидеть дисциплинированный ум там, где ум сластолюбца видел лишь «запреты»?

Все пришедшие на этот прием, желая того или нет, магнетизировали чела своими приземленными энергиями. Через каждое рукопожатие Мохини обменивал часть своей энергии на ту, которой обладал приветствующий его человек. Казалось, от этих прикосновений невидимый деготь — липкий и едко пахнущий — размазывался по ладони чела; впитываясь сквозь кожу, он по капле попадал в кровь, окрашивая ее в буро-черный оттенок. Конечно, взамен отдавалась часть энергии Мохини, и помрачение «теософов» на некоторое время притуплялось; однако, не будучи подкреплено мудростью и йогической практикой, оно возвращалось невероятно быстро, в то время как чела все более ощущал себя емкостью, в которую сбросили объедки со ста тарелок. Все, что было противно ему, все, с чем он так долго боролся, — все это оживало под воздействием зловонных магнетических токов, струящихся на него отовсюду[19]. И подобно тому, как грязевой поток перемешивает в себе камни, вывороченные деревья и разрушенные хижины, — так же настоящее смешивало Мохини с Лондоном.

...Вернувшись в дом Синнетта, юноша, словно родному берегу, обрадовался холодной комнате и сырым, полным влаги одеялам[xv]...

 

...Он медленно спускался по лестнице.

Снизу доносился веселый перезвон серебра и деловой, по-особенному радостный гомон. Пытаясь унять дрожь, Мохини прислонился к стене... Каким бы бедняком он ни был и сколько денег ни одолжил на расходы по поездке[20], он не хотел появиться перед семейством Синнеттов в виде лишь наполовину оживленной статуи.

 

...В себя его привел звук замерших шагов; мадам Мэри Гебхард, другой гость Синнеттов, рассматривала его со смесью изумления и недоверия. Мохини вложил в улыбку все тепло, которое в нем оставалось, и поинтересовался, легким ли был ее сон. Мадам Гебхард попыталась заговорить, но не смогла; приложила руку к груди и выдохнула вниз, словно приходя в себя.

— Мой дорогой мальчик, — вместо ответа сказала она, — давайте я принесу вам теплую одежду... На улице холодно, а на вас надето нечто совершенно невозможное.

— Спасибо, мадам, — слегка поклонился Мохини... человеческое участие принесло ему куда больше облегчения, нежели мог дать жар десяти каминов. — У меня в комнате все есть. Не принимайте близко к сердцу мое состояние, я просто не закрыл окно на ночь...

Лицо Мэри Гебхард передернулось, словно от боли, однако взгляд индуса был спокоен.

— Вы уверены, что вам ничего не надо?

— Госпожа Мэри... я же в гостях. Не беспокойтесь — мистер Синнетт обо всем позаботился.

Женщина негромко кашлянула и медленно пошла вниз. На полпути обернулась, желая что-то добавить, но мягкая улыбка Мохини вновь спутала все мысли. В совершенном расстройстве вышла она к столу[21]... А еще через десять минут спустился беззаботно улыбающийся индиец.

 

Осколок VII. 3 марта 1884 года. Поездка в Европу (1). Суэц

 

Жаркие волны плескались об обшивку парохода с ленивым, липким пошлепыванием. Полуденное солнце превращало Суэцкий залив в сверкающее море расплавленной стали. Горы на западе оседали в мареве, словно тающие от печного жара куски масла. Чайки, еще утром обжегшиеся о раскаленный ультрамарин, словно одурманенные, забились в скальные гнезда. Облака скитались непонятно где, а берег исходил всеокутывающим запахом йода...

Е.П.Б. сидела на носу парохода в тени огромного бархатного зонта, рядом неспешно прохаживался Олькотт. В этой раскаленной жаровне полковник был единственным источником воздушных дуновений.

С самого утра их пароход поставили на прикол, строжайше запретив даже заглядывать в канал. Служащий порта возник у причала, словно выскочив из латунной лампы; безбожно мешая французский с арабским, он что было мочи накричал на капитана, так сильно размахивая руками, что напомнил воробья, купающегося в дорожной пыли.

— Какой-то фрегат, — сонно пояснил капитан, зевнул и добавил: — Придется пропустить.

Критически посмотрев на восток, он почесал живот и направился в каюту.

Солнце тогда лишь восходило... в небе парили чайки, и легкие облачка маячили у горизонта.

Е.П.Б. в тот момент вспомнилось, что в одной из кают она видела огромный бархатный зонт, похожий на зонт махараджи, который укрепляется на спине ездового слона. Олькотт рассмеялся ее задумке и отправился на поиски: ведь пребывание в корабельных каютах у душной пристани мог перенести только безразлично зевающий капитан.

Пока солнце поднималось по небосводу, Е.П.Б. читала российскую прессу; однако когда йодистый жар пропитал даже ткани мозга, отложила газеты и прикрыла глаза.

Так проходили минуты. Сквозь дрему Е.П.Б. поражалась упорству Олькотта, которое он почему-то прилагал к измерению времени шагами... Едва заметно улыбаясь, она устремлялась мыслями к Лондону...

 

— Однако посмотрите... — замер вдруг полковник. — Не русский ли это корабль?

Из-за строений порта медленно и величаво показался нос боевого корабля темно-коричневого цвета. Над крышами проплывали огромные мачты со свернутыми парусами, дым из трубы не спеша поднимался кверху.

Е.П.Б. приложила руку козырьком и от удивления даже привстала.

— И в самом деле, русский... «Стрелок»[22].

Сердце ее стучало все быстрее. На некоторое время она призадумалась, а потом достала из портмоне одну из своих визиток.

— Полковник, давайте попробуем передать весточку моим соотечественникам...

Полковник уловил идею и побежал в кают-компанию. Е.П.Б. же аккуратно вывела на визитке карандашом: «Рус­ская женщина, долгие годы не видевшая ни единого русского лица, от всего сердца шлет поклон, горя­чий привет и желает счастливого пути всем русским людям — от капитана с офицерами до матросов. Боже, храни Россию и ее Царя!» И подписалась: Радда Бай. С другой же стороны она указала свое настоящее имя и адьярский адрес.

Подоспел Олькотт с пустой жестянкой из-под галетного печенья... Положив визитку внутрь, он плотно закрыл банку и подбежал к борту парохода. Когда фрегат поравнялся с ними, полковник перебросил жестянку группе офицеров, а Е.П.Б. радостно прокричала на русском:

— Послание капитану!!!

Улыбаясь от неожиданности, офицеры тут же подошли к капитану. Читая вслух, тот озарился столь теплой улыбкой, что на единое мгновение Е.П.Б. почувствовала себя почти дома. Козырнув Е.П.Б., капитан поспешил на мостик, офицеры же махали фуражками, словно дети. Просвистел паровой гудок... просвистел снова... Бывшие на палубе матросы кричали «Ура!» Е.П.Б. смеялась так легко, как умела лишь в далеком-далеком прошлом.

Окутанный радостью многих сердец, «Стрелок» величаво расправлял паруса, отплывая в огненное сияние Красного Моря.

 

Осколок VIII. 7 апреля 1884 года. Поездка в Европу (2). Лондон

 

Серые клубы утреннего тумана смешивались с паром, резкими звуками железнодорожных свистков и крепкими объятиями людей, вытирающих слезы встречи... или расставания. Лондонский вокзал напоминал встревоженный муравейник; было крайне сложно не поддаться общему настроению и не стать еще одной молекулой этого броуновского движения.

С трудом спустившись из вагона, Е.П.Б. некоторое время осматривалась, после чего начала решительно пробираться сквозь толпу.

— Куда прикажете, мадам? — спросил извозчик.

Выдыхая из легких обрывки криков чужой радости и печали, Е.П.Б. махнула рукой:

— Я покажу...

 

Атмосфера в Конференц-Холле была столь наэлектризованной, что никто, кроме одного англичанина, не заметил появления тучной женщины в черном. Она стремительно вошла и присела на краешек скамейки, на которой уже сидело несколько теософов. Несмотря на то, что женщина обладала весьма незаурядной внешностью, практически все они, словно мыши — удавом, были загипнотизированы царящими в комнате разбирательствами. Смещенная с должности Президента, Кингсфорд негодовала что было сил — глаза ее полыхали, голос то и дело срывался на крик, внутреннее пламя вот-вот должно было вырваться сквозь ее ноздри, горло или уши... Конечно же, столь эпохальный момент не хотел пропустить никто из присутствующих. И лишь один человек — недавно принятый в Общество англиканский священник (наверняка, пресытившийся подобными сценами еще в лоне своей «апостольской» церкви) — смотрел не на «божественную Анну», а на только что вошедшую женщину: настолько разительно выделялась она среди всех виденных им ранее теософов. Однако, не удостоившись ответной реакции, он с усмешкой разочарования вернулся к созерцанию «Войны Миров», которой, впрочем, не было суждено дойти до своей деструктивной кульминации.

По-видимому, не желая вникать в детали противостояния цивилизаций, тучная женщина резко поднялась на ноги, собираясь что-то сказать. И тут брови бывшего священника поползли вверх, потому что с другого конца комнаты спринтером, увидевшим финишную ленту, рванулся к ней Мохини. В считанные секунды преодолел он разделяющее их расстояние... и, словно срезанный колос, распростерся у ее ног[xvi]. Все в изумлении уставились на него, обычно такого уравновешенного и важного, а потом как один перевели взгляд на Синнетта, который так же поднялся со своего места и торжественно произнес:

— Позвольте представить Лондонской Ложе госпожу Блаватскую.

На несколько секунд гробовая тишина воцарилась в зале. А после началось совершенное безумие. Устремившиеся со всех сторон люди устроили давку. Некоторые падали на колени, словно их ноги вдруг парализовало, другие целовали руки Е.П.Б., третьи же оглашали залу истерическими рыданиями. Несмолкаемая какофония заполнила все на свете, и лишь каким-то чудом она сумела самоистощиться, не выплеснувшись на улицу неким подобием «крестного хода»[xvii]. Но вот, наконец, люди принялись рассаживаться по местам — кто, вытирая слезы, кто, кашляя в кулак. Е.П.Б. подвели к трибуне, и одно и то же благоговейное выражение застыло на всех лицах. «Сейчас скажет...» — билось в каждом сознании. И Е.П.Б. сказала.

— Я бы хотела знать, кто именно возьмет на себя труд объяснить, почему так отвратительно обстоят дела?

Казалось, после неожиданного появления Е.П.Б., членов Лондонской Ложи Теософического Общества удивить было нечем... Однако ее новые слова стали подобны плохой шутке, выбивающей стул из-под садящегося человека. Некоторые недоуменно хмурились, другие опустили взгляд, третьи же чувствовали, как волны краски заливают их лица. Словно школьники, уличенные директором в озорстве, приведшем к значительным неприятностям, — так же молчали взрослые, изучающие эзотерику люди.

Е.П.Б. прищурилась и едва слышно хмыкнула:

— Мистер Синнетт, миссис Кингсфорд и прочие «главы» Лондонской Ложи. Прошу следовать за мной.

И, совершенно не давая времени опомниться, вышла в ближайшую дверь...

 

— На вокзал? — спросил Е.П.Б. извозчик.

— Какое там, — поморщилась она. — Лэдбрук-Гарденс.

 

Осколок IX. Май 1884 года. Поездка в Европу (3). Лондон (ОПИ)

 

Перо ручки ловко сплетало из слов нити предложений. Сила мысли Е.П.Б. и ее литературный талант день за днем скручивали эти нити в прочные веревки глав, по которым самые настойчивые читатели могли подняться до образов и идей, отразившихся на бумаге едва приметными, блеклыми тенями. Рядом с Е.П.Б. стояла чашка с остывшим чаем. В ее левой руке дымилась тлеющая сигаретка. На стене мерно тикали огромные часы.

 

— Елена Петровна, — Франческа Арундейл[23] радостно заглянула в комнату, — к вам мистер Майерс...

— Мистер Майерс... — медленно повторила Е.П.Б., дописывая предложение, после чего иронично усмехнулась, откладывая ручку. — Проси...

 

— Как вам известно, я являюсь не только членом Теософического Общества, но так же и Общества Психических Исследований (ОПИ).

— Конечно, — Елена Петровна смотрела на Майерса тем взглядом, который бывает у людей, видевших сценарий перед началом спектакля. Майерс не знал, как истолковать этот взгляд; впрочем, он легко объяснял тревоги играми своего воображения, потому, ни капли не смущаясь, продолжил:

— На недавно состоявшемся собрании Кембриджского отделения ОПИ полковник Олькотт имел беседу с президентом Общества Генри Сиджуиком. Полковник высказал готовность быть опрошенным в качестве свидетеля феноменов, произведенных в Америке и Индии при участии вашем и вашего Учителя[24].

— Об этом факте мне также известно... хотя я и не одобряю поведение Олькотта.

Майерс почти не обратил внимания на последние слова:

— Нельзя сказать, что мой сегодняшний визит носит официальный характер и что я прислан ОПИ с целью... получения уточнений относительно определенных... вопросов... И все же... действительно ли рассказы полковника отображают реальность? Не склонен ли он к преувеличению?

Е.П.Б. усмехнулась:

— Я не читала стенограммы бесед... однако если полковник пересказывал то, чему был свидетелем, то да, его рассказы отображают реальность. Любые оккультные силы неизбежно проявляются феноменами — того или иного уровня.

Майерс посмотрел на Е.П.Б. довольно пристально и холодно.

— Мне хотелось бы увидеть доказательство ваших оккультных сил.

— Что толку, — был ответ. — Вы не поверите, даже если увидите это доказательство сто раз.

— А вы испытайте меня.

Слова, способные удивить любого другого, отразились от Е.П.Б. лишь тяжелым, неподвижно-пронзительным взглядом... который вскоре уступил место улыбке. Елена Петровна повернулась к Франческе Арундейл и попросила принести небольшую чашку, налив в нее немного воды...

 

Стеклянная чашка стояла на табурете прямо перед Фредериком Майерсом. На улице было солнечно, и всю комнату заливал свет. Е.П.Б. неподвижно сидела невдалеке, с ироничной улыбкой рассматривая своего гостя. И вдруг, совершенно без видимой причины, раздался мелодичный звон, другой, третий. Майерс изменился в лице, критично осмотрел руки Е.П.Б; они были неподвижны. Звон же продолжался, ноты сменяли друг друга, неизменной оставалась лишь улыбка на лице Елены Петровны. Осматриваясь по сторонам подобно гончей, упустившей зайца, Майерс выглядел все более растерянным.

— В этом нет ничего чудесного, — наконец сказала Е.П.Б. — Просто немного знания о том, как управлять силами природы.

Когда Майерс покидал дом мисс Арундейл, он сказал, что никогда более не будет сомневаться[xviii].

 

Осколок X. 3 июня 1884 года. Поездка в Европу (4). Париж

 

Письмо Е.П.Б. князю Дондукову-Корсакову от 3 июня 1884 года.

«...Я говорю о своем новом и неожиданном недруге в лице фрейлины г-жи Смирновой, которую я на са­мом деле даже никогда не видела. С первых же дней моего пребывания в Париже она зачастила в высший свет и принялась расписывать меня в самых ярких красках собственного изобретения, которые покой­ный князь Барятинский называл “смирновским ядом”. Сию отраву она спокойно могла бы запатен­товать, как римский папа Борджиа — свои яды, и не делает этого лишь по причине особой осторож­ности. Но на этот раз она зашла слишком далеко, и я этого так не оставлю. Я сама буду добиваться для нее патента, только теперь уже в суде — по уго­ловному делу, по обвинению в тяжком оскорблении личности и клевете. Пример грязных оскорблений в мой адрес — письмо этой дамы г-же Глинке, кото­рое у меня на руках.

...Госпожа Блаватская согласно описанию фрейлины г-жи Смирновой.

Эта моя биография представляет собой дослов­ную копию с оригинала, сочиненного фрейлиной

Г-жа Блаватская вступила в брак с г-ном Блаватским еще в весьма юном возрасте и имела от него нескольких детей, которые все умерли во младенче­стве. [???] После кончины мужа у г-жи Блаватской было еще много детей от других мужчин... [и т. д.] В то время князь Дондуков был адъютантом кня­зя Воронцова, который тоже весело проводил время с этой женщиной. [?? О бедный князь]]

Несчастный Блаватский долго страдал и наконец помер. [А ведь он до сих пор жив]]

Теперь перехожу к серьезной части сочинения.

В конце концов, во время своего романа с князем Воронцовым г-жа Блаватская зашла так далеко, что попыталась разжиться деньгами; она не ограничилась тем, что вытягивала их из любовников, но не брезго­вала всяческими бесчестными, низменными и проти­возаконными способами, включая мошенничество. За эти преступления тифлисская полиция намеревалась арестовать ее, но она сбежала к своей сестре в Одес­су. , зазывая их в гаремы [вот как выражаются фрейлины!]] и до­бывая деньги самым грязным и отвратительным спо­собом... [и т. д.]. В полицию стали поступать жало­бы от обманутых и обобранных ею людей. Прослышав об этом, г-жа Блаватская в очередной раз сбежала в Одессу... [и т. д.]

Подведем итог: на Кавказе эта дама снискала себе печальную известность своим мошенничеством, кра­жами и недостойным поведением. Вот почему она более тридцати лет не осмеливается показаться на Кавказе: ведь она хорошо понимает, что ей грозит немедленный арест, заключение и отправка по этапу в Сибирь, так как ее там хорошо знают и на нее за­ведено дело — уголовное дело.

[Под всем вышеизложенным стоит подпись: “О. Смир­нова”]»[25].

 

Осколок XI. 21 июля 1884 года. Поездка в Европу (5). Лондон

 

Электрические лампы сверкали под потолком в хрустале огромной, специально под них переделанной люстры. Играла музыка; через приоткрытые окна она разливалась в ночной тишине подобно пряному липовому меду. Тысячу гостей едва разместили даже в таком огромном помещении, как Королевский Зал[26]. Е.П.Б. посадили на некое подобие царского трона, испортив ей настроение на весь вечер и последующие дни. Впрочем, переиначивать планы организаторов она не стала; смиренно присела на трон и сделала вид, что слова Синнетта проникают до самой глубины ее души.

«Леди и джентльмены! — вещал тот. — Вы видите пе­ред собою женщину, проделавшую работу мирового масштаба. Она в одиночку разработала и провела в жизнь грандиозный план: создание целой армии об­разованных людей, чей долг — бороться с материа­лизмом и атеизмом, равно как с суевериями и не­вежественными толкованиями учения Христа (то есть со ста тридцатью семью сектами: шейкерами, ква­керами, членами Армии Спасения, прозябающими в темноте), позорящими христианский мир... Леди и джентльмены, представители английской культуры! Перед вами женщина, которая продемонстрировала миру, чего можно добиться благодаря силе воли, не­уклонному следованию конкретной цели и полно­стью осознанным идеалам. В полном одиночестве, больная, без средств, без покровительства, без вся­кой помощи со стороны кого бы то ни было, кроме полковника Олькотта, ее первого обращенного и апостола, госпожа Блаватская планировала объединить в одно разумное целое, слить воедино некое всемир­ное братство всех народов и рас. Она преуспела в своем начинании; она победила злобу, клевету, про­тиводействие фанатиков и равнодушие невежествен­ных людей... Даже наше либерально настроенное англо-индийское правительство заняло ошибочную позицию, выступая против гуманной общечеловече­ской миссии этой женщины. К счастью, оно сумело осознать свою ошибку и вовремя остановиться...»

Аплодисменты оглушали. Е.П.Б. попыталась ради приличия покраснеть, но вместо этого побледнела от нехватки воздуха[27]. Более абсурдного времяпрепровождения она и представить себе не могла. Впрочем... Учитель предупреждал, что все будет именно так — чему же она удивлялась? Восхвалять то, что общепризнано, и отвергать то, что всеми осмеивается, — именно такова природа человека.

Очередь к ее трону измерила комнату по периметру. Одна чета подходила за другой, ей пожимали руки лорды, в глазах некоторых леди блестели слезы. Елена Петровна отвечала им улыбками и думала о том, насколько легко сохранять преданность идолам: ведь они никогда не произнесут кривого слова, не попросят о молчаливой помощи в непонятном и не возмутятся невежеству своих прихожан. Они будут всегда умиротворенными, всегда одобряющими... такими, какими их и заказали каменотесу[28].

Сколь же просто провести параллель до собственного воображения, но кто решится? Ведь это очень страшно — понять, что мир совершенно не такой, каким он предстает перед человеческим взором. Детальный анализ определяет привычные характеристики мирозданья лишь как плод воображения, которое вскармливается на ниве прошлого опыта человека и поливается нынешней волевой направленностью. И один лишь солнечный свет, дающий воображению силы плодоносить, может претендовать на сравнение с истинной реальностью. И как мало похож свет на принесенный растением плод, так же и реальность не похожа на человеческое о ней измышление.

Даже в самых простых примерах, где еще не принимает участия игра воображения, можно увидеть несовершенство человеческого восприятия. Называя некое излучение светом Солнца, люди на самом деле говорят лишь о видимой части его спектра: инфракрасного и ультрафиолетового излучения для их глаз не существует. Реальность уже усечена и исковеркана, хотя человеческий интеллект еще и рукава не засучил. Более сложные примеры способны поразить своей нелепостью и, одновременно, драматичностью: когда один прохожий усмехается воспоминанию, а споткнувшийся рядом решает, что усмехнулись над ним, — может дойти до абсурда.

Строя взаимоотношения с тем или иным человеком, мы сами с самого первого момента создаем в своем уме его образ, и образ этот напрямую зависит от нашей собственной оценки его действий. Мы можем отнестись к поступкам этого человека с позиции оправдания, осуждения или безразличия — и, в зависимости от этого, его образ обретет положительные, отрицательные или совершенно неприметные для нашего внутреннего взгляда черты. Но во всех случаях перед нами предстанет не человек, но лишь способ, которым мы позволили своему сознанию воспринять его.

Зная, к каким значительным последствиям может привести неверное восприятие, легко понять, почему именно воображение является ключевым фактором, через который обитатели приземных просторов могут оказывать на людей очень, очень (!!!) значительное влияние. Находясь в пустой комнате, мы можем лишь предполагать, что находимся в пустом пространстве, однако, как и в случае с ультрафиолетом, это будет самообман[xix]. Именно верное развитие воображения предвосхищает все оккультные достижения чела, начиная со все более истинного отражения мира в его сознании и заканчивая растущей способностью влиять на мироздание с помощью Крия-Шакти.

...Проходили часы, духота становилась непереносимой. Однако знание, что всякая глава имеет окончание, помогало Е.П.Б. куда более распахнутых окон.

 

Осколок XII. Сентябрь 1884 года. Поездка в Европу (6). Эльберфельд

 

Внутренний пожар горел под кожей большого страдающего тела. Казалось, жар этот расплавляет мышцы до консистенции желе; нервные же каналы, наоборот, обращались витками стальной проволоки — так, что согнуть руку или ногу становилось задачей весьма нелегкой. Кишечник напоминал надутый бычий пузырь, а сердце — птицу, горло которой разгрызали клыки рыси. Окно, напротив которого стояла кровать, было завешено плотными шторами, однако глаза все равно жгла боль, словно под веки попали мелкие стружки раскаленного металла[xx].

Е.П.Б. спокойно следила изнутри тела за его страданиями — так солдат в осаждаемом городе не поддается панике, когда катапульты неприятеля забрасывают укрепления огромными камнями, разлагающимися трупами и горшками с кипящей смолой. Он сохраняет спокойствие, даже когда весь город охватывает пламя, когда рушатся дома и черные осадные башни выныривают из дыма невдалеке от крепостных стен. Он сохраняет спокойствие — потому что именно на нем зиждется спасение его родных, даже если ему самому оно принесет гибель. Так и Е.П.Б. оставалась спокойна, хотя молекулы ее тела почти ощутимо теряли взаимосвязь друг с другом, внутренние органы раскалялись, как ядра перед взрывом, а каждый вдох, казалось, приподнимал замшевелый могильный камень.

Время от времени приходили Гебхарды... Мэри была великолепна — тонка интеллектом и проницательна интуицией... У нее были все шансы сотворить себе судьбу много лучшую, нежели была у ее учителя[29] [xxi]. Густав, в котором теплые лучи жены-солнца много лет проращивали самые прекрасные потенции, был заботлив и предусмотрителен... В их семье царило единодушие; казалось, раздорам никогда не суждено дымиться в их чудном доме[30] [xxii].

Навещая Е.П.Б., они единственные умели пристыдить Майерса, который сидел возле кровати дни напролет, словно в страхе не успеть выспросить нечто жизненно важное. И если бы он действительно расспрашивал о том, что могло принести ему пользу — о методах борьбы с сомнениями, с надменностью или страстными эмоциями!.. Однако же нет — словно тараканы на сахар, из его нутра выползали вопросы о материализации, астральных позвякиваниях, чтении мыслей и других феноменах. Можно ли представить ботаника, у которого начинаются конвульсии истерического любопытства каждый раз, когда ему приходится слушать рассказы о запахе цветка? Как скоро он лишится малейшего уважения коллег, если возьмется доказать, что самой сутью цветочной жизни является производство запаха[31]?

Не имей русские и англичане инстинктивного отвращения друг к другу, Майерс, воистину, побратался бы со своим «идеологическим близнецом». Начиная с «парижских визитов», Всеволод Соловьев уж слишком часто (в письмах и телесно) навещал Е.П.Б. — то окрыляемый чем-то лишь ему ведомым, то этим же ввергаемый в полное отчаяние. Истинный «милостивый государь», пришедший к ней из парижской библиотеки, после первых же увиденных феноменов превратился в типичного лунатика! Е.П.Б. еще только спускалась из вагона в Лондоне, а в уме Соловьева уже вызрели несколько писем, одно за другим принесшие ей слезные мольбы «...любить и не забывать». Что ему было нужно на самом деле? Е.П.Б. не раз задавалась этим вопросом, однако ответа найти не могла... Она лишь всем сердцем верила, что время, разрушив иллюзии Соловьева, не разрушит его самого — редко в ком энергия, почти страсть к непознанному, поднималась столь широкой волной.

Что в нашем мире может быть осуждаемо более посредственности? Так и оккультная жизнь (прототип всего видимого) строго судит этот порок. Сколь радостно для Е.П.Б. было видеть неординарные сознания, вздымавшиеся над пеной толпы подобно гранитным утесам! Полные стремления и грядущих достижений, такие сознания были родственны сознанию ее. Прозревала ли она в них попутчиков или же предвидела противников? Нет. Как накапливающееся в атмосфере электричество может разрядиться, ударив молнией в землю, в дерево или еще в сто тысяч предметов, так же разнопланово разворачивается и накопленный человеком потенциал.

Гости Е.П.Б. могли стать кем угодно — опираясь на выборы, которые они совершали в настоящем. Словно мечтатели, с детства грезившие о высоте, радостно ступали они на мостик над бездонной пропастью, не обращая внимания, что древесина досок сплошь изъедена червями. И если понимать под мостиком именно всесторонность и трезвость оценки накопленного опыта (иными словами, собственного мировосприятия), то никто из опирающихся на него кандидатов не смог бы похвастаться его прочностью.

Неверное восприятие мировых Законов множит невежество на суеверие, являя как результат лишь чудовищные предрассудки. Так, неверное восприятие Доктрины Христа произвело именно предрассудки, ставшие источником кровавых (а вовсе не молочных) рек. Сама Доктрина была Прекрасна, но церковники истолковали ее на свой лад и выстроили в результате гнилой мостик, радостно отправлявший в бездну каждого, чья нога доверялась ему. Все подобные «мостики», перекинутые из обычного мира в мир оккультный, неизбежно разрушаются — но кто, кроме идущего человека, выберет, как поступить в этот момент? Испугается ли он до конвульсий и сорвется в пропасть? Уцепится ли за веревочные поручни так, что никакая сила уже не разожмет его рук? Проклянет ли свою глупость, которая подтолкнула его довериться «призрачной мечте»? Или же изо всех сил сражаясь за право достичь противоположной стороны, будет помнить одно лишь слово: «Вперед!»?

Е.П.Б. радовалась мечте, которая приводила людей к столь опасным переправам, однако горевала об их самонадеянности, которая отказывалась подвергнуть подвесной мост самой тщательной проверке...

 

— Елена Петровна, — бледная Мэри Гебхард заглянула в комнату... В руках она держала газету, в глазах ее стояли слезы. — Вы только не умирайте, пожалуйста... но здесь напечатали нечто, что вам необходимо прочесть.

 

Осколок XIII. 1884 год, начало ноября, Лондон, Вестминстерский дворец (Ходжсон I)

 

Огромные окна роскошно обставленного кабинета прикрывали красные бархатные шторы. Серый сумрак лондонского полудня опускался к волнам Темзы тяжелыми бликами и рассыпался у поверхности воды мокрыми, быстро тающими снежинками. Отсветы камина, горящего в кабинете, оранжевым и красным раскрашивали лица трех мужчин, наполовину погруженных в объятия кожаных кресел. Тот из них, который сидел за письменным столом, холодно, словно букашку под линзой, рассматривал своего гостя, сидевшего напротив.

— Мистер Ходжсон, — заговорил он, обращаясь к объекту своего исследования. — Мистер Сиджуик[32] пояснил вам, кем я являюсь?

— Да, милорд Тайный Советник[33].

— Он пояснил вам суть предстоящего разговора?

— В общих чертах, милорд.

Владелец кабинета некоторое время рассматривал своего второго гостя. Тот безучастно отвернулся к окну, казалось, полностью погрузившись в созерцание промозглой серости.

— Мистер Сиджуик, если мне не изменяет осведомленность, не так давно вы назначили мистера Ходжсона представителем ОПИ в Индии?

— Да, — коротко ответил тот.

— И доверили расследовать природу неких феноменов, о которых ОПИ получило довольно противоречивую информацию из двух источников. С одной стороны, американский полковник Олькотт, а также бывший редактор «Пионера» мистер Синнетт (не говоря уже о гражданине Индии Мохини М. Чаттерджи) в один голос заявляют о подлинности данных феноменов. Насколько мне известно, вышеупомянутый полковник был настолько заинтересован в привлечении ОПИ, что даже появился на заседании Общества с... — Тайный Советник открыл одну из папок и прочел с усмешкой: — «...с Буддой на колесиках...»[34]

Однако, с другой стороны, в индийском «Кристиан Колледж Магазин» бывшая экономка госпожи Блаватской публикует письма, якобы принадлежащие перу последней... из которых следует, что все произведенные феномены были фальшивы.

Снова в комнате повисла тишина. Тайный Советник рассматривал Ходжсона пронзающим взглядом. От растущего страха и дискомфорта тому становилось все более не по себе.

— Молодой человек, какие же действия вы собираетесь предпринять по прибытии в Индию?

— Опросить свидетелей, осмотреть помещения на наличие потайных ящиков... добиться личного присутствия на одной из материализаций.

Советник поднялся, подошел к камину и неторопливо пошерудил в нем кочергой — ее рукоять была выкована в форме головы китайского дракона.

— Мистер Ходжсон, — задумчиво произнес он. — Какую роль вы отводите данному процессу?

— Простите, милорд... — не совсем понял тот. — Какую роль в чем?

— Во многом, мистер Ходжсон, — Тайный Советник вернулся за стол; от его взгляда на лбу Ходжсона проступила испарина. — Например, в вашей служебной карьере. Или же... в вопросах... внешней политики Англии.

Некоторое время новоиспеченный представитель ОПИ в Индии не мог справиться с изумлением.

— По поводу служебной карьеры мне, наверное, говорить рано... на сегодняшний день я от всего сердца благодарен мистеру Сиджуику за финансовую поддержку моего обучения в Германии. По поводу же второй части вопроса... я, честно говоря, не совсем понимаю, как может данный процесс отразиться на внешней...

— Может, — холодно перебил его Тайный Советник. — И еще как может. Предположим, что вы найдете... истинными... все те феномены, которые приписываются госпоже Блаватской. Совершенно естественно, ваше заключение разогреет интерес к этой... теософии. Над котлом Индии поднимется пена «сенсации». Убежденность многих англичан, которые до сих пор сдержанно или даже холодно относились к этому новомодному учению, будет поколеблена, а восхищение тех, которые уже сейчас называют себя теософами, еще больше окрепнет. Скажите, мистер Ходжсон, кого вы видите, когда смотрите на Елену Петровну Блаватскую?

Ходжсон чувствовал себя пропустившим урок школьником.

— Мистер Сиджуик... — Тайный Советник вновь обратился ко второму гостю. — Вы поможете своему ученику?

— Сам справится, — даже не повернулся глава ОПИ.

— Надеюсь, — иронически рассмеялся Тайный Советник.

— ...Русскую?.. — обомлел Ходжсон. — Вы хотите сказать... что, глядя на госпожу Блаватскую, все мы, даже того не подозревая, видим... русскую?

В кабинете стало тихо. Сиджуик все так же хранил невозмутимость статуи, а Тайный Советник спокойно рассматривал Ходжсона, ожидая продолжения.

— Вы намекаете, — продолжил тот, — что позитивный вывод, сделанный ОПИ, укрепит доверие людей не только к госпоже Блаватской и Теософическому Обществу, но так же и... к России?

— Кое-чему господин Сиджуик все же научил вас. На сегодняшний день шестьдесят тысяч англичан находится в Индии, дабы направлять в нужное русло трудовую энергию трехсот миллионов индийцев. Сложно спрогнозировать последствия, к которым может привести рост неосознанной симпатии к России, семена которой вы готовы посеять в тех и других.

Ходжсон сглотнул... Его руки дрожали все больше.

— Я понимаю, о чем вы думаете, мистер Ходжсон, — продолжил Тайный Советник. — Вы думаете, как поступить в случае, если феномены госпожи Блаватской окажутся подлинными. Я не собираюсь давать вам указаний, однако весь накопленный мною опыт говорит, что потенциальности никогда не стоит рассматривать на одних весах с реальностью. Не изводите себя поиском ответов на еще не заданные вопросы: спрогнозировать жизнь и придумать выходы из бесконечного числа возможных ситуаций вам не удастся никогда[35].

 

Осколок XIV. 1884 год, декабрь, «Пачиаппа-холл», Мадрас. Дело Ходжсона I

 

Словно прототип «Варяга», дымящегося изувеченными бортами, Е.П.Б. курсировала по холлу отеля с сигаретой в зубах. Время от времени она замирала возле маленького Боваджи, который в своей растерянности куда больше напоминал нейтральное судно, нежели канонерскую лодку «Кореец», и раздраженно интересовалась, где запропастился этот Олькотт. Почему-то каждый раз принимая вопрос за стартовую отмашку, Боваджи начинал с быстротою молнии носиться по прилегающим к отелю улицам. Некоторое время Е.П.Б. наблюдала за его забегами сквозь окна фойе, а потом возвращалась к нелегким мыслям о клеветнических обвинениях. Она настолько погружалась в них, что даже не замечала, как Боваджи прокрадывался в вестибюль и замирал у окошка администратора, словно маскируясь под бочонок с водой.

Строчки отчета, написанного Уильямом Джаджем[36], гирляндами образов проносились в ее голове. Перед отъездом Основателей в Европу Эмма Куломб вытребовала, чтобы ключи от верхних комнат «Старой Леди» были только у нее, истерически причитая, что в противном случае «ни за что не отвечает». А когда месяц спустя члены Правления Теософического Общества отказали Куломбам от места в связи с растратами денег и поднялись наверх, оказалось, что время те использовали весьма рационально. Несколько хитроумных приспособлений, изготовленных Алексисом, должны были имитировать подручные средства для изготовления фальшивых феноменов... Придуманное им же потаенное окно, выходящее позади «киота», стало воплощением инженерного гения всей спиритуалистической эпохи.

Через несколько дней после выдворения Куломбов к Правлению прискакал директор Христианского Колледжа и слезно попросил допустить его к осмотру «киота»... тем самым выдав себя как заказчика. Опоздай теософы хотя бы на месяц и сумей Алексис заставить потаенные дверцы двигаться без помощи киянки, стамески и напряженного посапывания — и христиане, без слез, но с осадными орудиями, явились бы к стенам этого «ново-тулузского графства»[xxiii].

За что же мстили Куломбы, когда все еще имели оплачиваемые должности? Что вообще понадобилось этим аферистам среди теософов? Ведь ни для Эммы, ни для Алексиса не было секретом, что казна Общества недостаточно богата для их совместного аппетита. Именно теперь, шагая взад и вперед в холле Мадрасского отеля, Е.П.Б. сумела сложить все части головоломки в одну картину — как жаль, что только теперь! Елена Петровна хорошо помнила, как Эмма напросилась вместе с другими отправиться к радже Харисингхджи в Вареле[xxiv] и как пришлось резко оборвать попытки Куломб выудить у него две тысячи рупий якобы для нужд Общества, на самом деле — себе на новую гостиницу. Наверняка, уже тогда Эмма поняла, что планы разжиться «на делах теософии» потерпели крах, и начала искать новую возможность, которая и подвернулась ей в лице ревнителей «христианской веры».

Внутри Е.П.Б. все кипело от ярости и чувства совершенной несправедливости. И ни табачный дым, ни свежий воздух улицы, ни полумрак вестибюля ничего не могли с этим жаром поделать.

Те полчаса, которые она ждала Олькотта, показались ей длиною в годы...

 

— Смотрите, полковник! — Е.П.Б. взволнованно протянула Олькотту бумаги, когда они уже поднялись в номер. — Как я вам и писала: «Объявлены в Каире вне закона». Оба. Нубар-Паша[37] пришел в ярость, когда услышал о выходке этой парочки! Уверена, попадись Алексис ему под руку, остался бы Алексис без рук!!!

— Елена Петровна... — кашлянул Олькотт.

— Так что, дорогой мой полковник, — Е.П.Б. даже и не заметила его покашливания, — я не вижу ни причины, ни возможности ждать до завтра или послезавтра. Я твердо полагаю, что необходимо уже сегодня обращаться в суд и открывать дело по клевете и нанесенному оскорблению. Поэтому, полковник, давайте-ка устраивайте мне встречу с судьей, адвокатом, поверенным или всеми вместе взятыми. Вы юрист, вам и решать, с кем меня сводить; главное — чтобы дело было открыто уже сегодня!

— Елена Петровна, — немного повысил голос Олькотт. — Мы не можем обратиться в суд.

Словно не веря своим ушам, Е.П.Б. замерла на месте, моргнула пару раз и уточнила на удивление спокойно:

— Вы, полковник, ума лишились?

— Ах, бросьте, — Олькотт, морщась, подошел к распахнутому окну. Его руки дрожали, лишь с третьей попытки он достал из портсигара сигарету. — Вы полагаете, все так просто? Раз у нас на руках выписка каирской полиции, значит, нам дорога в суд? Выписка может ничего и не решить — и что тогда?

— Полковник...

— Нет уж, Елена Петровна, будьте любезны дослушать!!

Е.П.Б. медленно присела в кресло, Олькотт же закурил, нервно затягиваясь.

— Вам необходимо понять кое-что, — сказал он наконец. — Пока вы думаете, что вас оклеветали, что вас оскорбили, что вашу репутацию смешали с грязью, вы заблуждаетесь. Статейка в «Кристиан Колледж Магазин» полила грязью нас всех.

— Это вы возмущены?!! — хохотнул он. — Да, кроме вас, еще десятки тысяч возмущенных в одной только Индии! Все Общество находится под ударом! Все Общество облито грязью, а вы твердите, как заговоренная: «я»... «я»... «я».

Олькотт зло швырнул окурок в окно и прошелся по комнате, успокаиваясь.

— На днях откроется внеочередной съезд. Мы изложим обстоятельства дела делегатам и изберем специальный комитет, в который войдут теософы, наиболее опытные в юриспруденции. И уже комитет будет решать, какой стратегии придерживаться в данных обстоятельствах.

— Олькотт, вы рехнулись, — произнесла Е.П.Б. непослушными губами. — У нас на руках все козыри для немедленного ответа, а вы пытаетесь подальше отодвинуть процесс?

— Вы не физическое лицо, которое само собою распоряжается, — рявкнул полковник. — Вы не имеете права самостоятельно решать, когда и как положить на весы репутацию Общества!

— Да какие там весы?!! — Е.П.Б. вскочила с кресла. — Тут все очевидно... Вы что, читать не умеете?!! Так давайте я вам прочту!

— Ах, оставьте!!! — Олькотт вырвал у нее из рук заключение каирской полиции. — Ну и что?!! Вы ни черта не понимаете в судовых делах, а я перевидал их сотни! Не аргументы решают исход дела, а судья! Сколько самых благоприятных для моих противников дел становились проигрышными в тот самый момент, когда в них находились интересы нью-йоркского муниципалитета! Я имею юридический опыт, а вы, дорогой мой Джек, имеете лишь юридические фантазии!!! Еще раз повторяю, что необходимо собрать комитет и что этот комитет должен решить...

— Знаете что, Олькотт, — перебила его Е.П.Б., направляясь к двери, — решайте со своим комитетом, что хотите, смыть пятно со своей репутации я могу и без вас!!!

— Только поступите так, — почти прохрипел полковник, и Елена Петровна помимо воли обернулась. — Только хлопните дверью сейчас — я тотчас же сложу полномочия, а когда начнется съезд, предложу его делегатам рассудить нас. И в случае, если буду найден виноватым, исчезну раз и навсегда с ваших теософических горизонтов.

Блаватская некоторое время стояла неподвижно. Зеленоватая бледность проступила на ее лице. А потом она нащупала стул и грузно опустилось на него — так, что крепкое дерево затрещало под ее весом. Несколько раз она поднимала глаза на отвернувшегося Олькотта — тот непримиримо скрестил руки на груди, желваки играли на его скулах.

— Генри... — наконец выдохнула она.

Ей было тяжело говорить... Казалось, весь мир рушится. Сыпалась штукатурка с разламывающегося потолка; ультрамарин соскальзывал с небосвода, обнажая звезды; звезды соскальзывали с небосвода, обнажая безжизненную пустыню, заполненную обломками погибших планет... Олькотт топтался на качающемся осколке и строил важные рожи. Е.П.Б. откинулась на спинку стула и закрыла глаза... Она была подобна чаше воды, которую отбросил к стенке чей-то сильный удар — растекались по стене темные потеки, да блестели внизу влажные осколки.

— ...проваливайте к черту, — договорила она.

 

Осколок XV. 1884 год, декабрь, Мадрас. Заседание комитета юристов Теософического Общества. Дело Ходжсона II

 

— Ну что ж, джентльмены... — Олькотт обратился к своим коллегам-юристам, чьи кресла соприкасались подлокотниками, образуя круг. — Мы заседаем с самого утра, и с самого утра я внимательно слежу за развитием дискуссии. Перебил ли я хоть одного из вас, помешал ли высказаться?

Юристы недоуменно переглянулись... полковник же продолжил, не дожидаясь ответа:

— Весь этот день я молчал, внимательно слушая ваши аргументы, и теперь прошу вас так же внимательно выслушать меня. Для начала я подведу некоторые итоги состоявшегося обсуждения...

Многим дело показалось достаточно легким: у нас на руках имеется заключение властей Каира о Куломбах, а так как письма, выставленные мадам Куломб, без сомнения, написаны не рукой Елены Петровны, можно, не опасаясь, привлекать к делу графологов. Так же мы можем предоставить вниманию суда многочисленные газетные пасквили, из пересказа которых мадам Куломб и состряпала свои письма[xxv]... Конечно, нам не стоит затрагивать суть этих писем, в судебном порядке преследуя лишь факт подделки почерка Е.П.Б.: существование или несуществование Махатм, по некоторым очевидным причинам, является юридически недоказуемым, равно как и подлинность некогда произведенных Е.П.Б. феноменов. Конечно, возникает ряд сложностей — например, где найти достойного графолога...

Ни для кого не секрет, что данная шумиха играет на руку Англии, подрывая авторитет Е.П.Б. как русской женщины во всем западном мире. Развивая эту мысль, мы вполне обоснованно можем начать сомневаться в достоверности того заключения, которое выдаст графолог: вне всякого сомнения, он подвергнется давлению со стороны английских колониальных властей[38]. Предвидя такое развитие событий, нам не остается иного, как требовать от суда создания комитета графологов... Однако как обосновать наше требование? Мы не можем мотивировать тем, что опасаемся давления со стороны Англии... Высказывать мнение о профессиональной непригодности конкретных графологов также не очень разумно. Однако, даже сумев создать комитет, как сможем мы быть уверены, что в него не попадут сплошь специалисты, угодные англичанам? Конечно, после выдачи заключения мы можем отвезти письма американским экспертам... Однако какова вероятность, что суд примет их выводы ко вниманию? Но даже и это не основное препятствие, которое я вижу.

Олькотт некоторое время молчал, а потом усмехнулся:

— Основное препятствие я вижу в самой Е.П.Б.

— Джентльмены, — предостерегающе поднял он руку, слыша ропот возмущения. — Я ведь просил не прерывать меня. Да, каким бы странным это ни показалось, основное препятствие я действительно вижу в самой Е.П.Б. Мы прекрасно понимаем, что «Кристиан Колледж Магазин» наймет самого отвратительного, самого беспринципного адвоката, чтобы защищать интересы Куломбов. Естественно, Е.П.Б. придется давать свидетельские показания.

Олькотт внимательно осмотрел лица юристов.

— А теперь скажите мне, дорогие мои коллеги... кто из вас видел Е.П.Б. в гневе?

Казалось, время в комнате остановилось: каждый понял, к чему ведет Олькотт.

— Многие из вас, не так ли? Или даже все? В любом случае, если адвокат Куломбов выведет Е.П.Б. из себя, мы однозначно проиграем процесс. Однажды в Англии она швырнула в голову лорда тяжелым подсвечником за то, что он совсем не по-джентльменски отозвался о России. Ей тогда было двадцать три, она была молода, и нервная система ее не пребывала в совершеннейшем расстройстве. Что же будет теперь, если подкупленные англичанами графологи признают письма Куломбов подлинными, а адвокат Куломбов сможет привести Е.П.Б. в ярость прямо в зале суда? Джентльмены, Общество будет разрушено, и мы уже никогда не встанем на ноги. Все: индусы, азиаты, европейцы — все они назовут нас лжецами и придумают сотни ложных пояснений каждому подлинному феномену. Они приплетут колокольчики в рукава, в волосы и на ноги Е.П.Б., они будут говорить о потаенных ящиках в стенах домов или о том, что письма приклеивались к потолку той комнаты, где должна была пройти «материализация». Поймите — это будет разгул ярости и слепой мести, когда даже очевидные глупости будут называться правдой по той простой причине, что смогут уязвить Общество.

— Это все, что я хотел сказать, джентльмены, — после паузы закончил полковник. — Несколько штрихов, которыми я дополнил картину дела, — последние штрихи. По крайней мере, для меня нет более сокрытых деталей. Если же кто-то видит нечто мною пропущенное, прошу высказаться... После чего предлагаю переходить к голосованию...

 

— Елена Петровна...

— Да, Уильям, проходите.

— Комитет решил, что подавать на Куломбов в суд слишком рискованно.

— ...И они послали вас, чтобы сообщить эту новость мне. Что ж Олькотт сам не явился?

— Елена Петровна...

— Ах, Уильям, довольно. Давайте протокол, я распишусь, что ознакомлена.

 

Осколок XVI. 1885 год, январь, Мадрас (Ходжсон II)

 

— Добрый вечер, мистер Ходжсон. Рад, что вы смогли выделить время и навестить Христианский Колледж. Проходите, присаживайтесь.

— Добрый вечер, мистер Паттерсон. Я... также благодарен вам за приглашение. Оно подоспело как нельзя вовремя.

— Чаю?

— Да, если можно.

Директор Колледжа налил себе и гостю по чашке горячего чая и едва заметно улыбнулся:

— Отчего же мое предложение показалось вам столь своевременным?

Ричард Ходжсон благодарно кивнул, принимая чашку, долил молока и не спеша размешал ложечкой.

— Не буду лгать, — он пригубил чай, — что я оказался в довольно непростом положении. Хотя на родине я получил предупреждение, что миссис Блаватская может оказаться мошенницей, мое личное впечатление от этой дамы было совершенно противоположным. Я приехал в Мадрас, пытаясь найти оправдание излишней суровости англичан, и немедленно приступил к расследованию. Однако уже с первых опросов мистера Дамодара, мистера Субба Роу и мистера Джарбаджири Натха Боваджи я оказался перед столь непростым выбором, что на пару дней даже почувствовал недомогание. Перекрестный опрос этих индийцев показал совершенную несостоятельность их в роли свидетелей феноменов. Фактически, мною были найдены лишь определенные пункты, по которым их показания совпадали, — преимущественно же они кардинально отличались друг от друга[xxvi]. Я оказался перед нелегким выбором — или признать себя обманутым якобы открытостью госпожи Блаватской (в которой при проверке обнаружилось второе дно), или же признаться в своей несостоятельности проводить дальнейшее расследование и обратиться в ОПИ с просьбой прислать нового уполномоченного.

— И что же вы решили? — прищурил глаза Паттерсон.

— Пока ничего. Об этом странно говорить, но выбор до сих пор лежит на моих плечах нелегким грузом.

Директор Колледжа негромко рассмеялся:

— Ах, как же вы молоды, мой друг! Как доверчивы и открыты... Вы все не можете решиться, доверять ли вам своему разуму или же чувствам. На сегодняшний день в вашем уме и в ваших чувствах сложились две противоречивые концепции... Однако давайте подумаем, под влиянием каких факторов они сложились? Ведь не станете вы отрицать, что веские аргументы имеют способность изменять позицию разума? В таком случае вы согласитесь и с тем, что определенные... влияния могут изменить позицию чувств. Вы не допускаете, что госпожа Блаватская обладает некоторыми... гипнотическими способностями? Сегодня уже мало кто возьмется отрицать, что опытный гипнотизер может погрузить человека в транс и заставить его делать все, что посчитает нужным. Почему же вы не допускаете, что госпожа Блаватская своим влиянием могла внушить вам некоторое... чувство... доверия и даже дружбы по отношению к самой себе?..

Посмотрите на картину трезво, друг мой. Вы встречаете совершенно незнакомого человека и проникаетесь к нему доверием настолько, что, проводя расследование (от которого зависит ваша будущая жизнь), не решаетесь принять во внимание даже более чем веские факты. Такое случалось с вами прежде? Загляните в себя, и вы увидите, что ваше состояние противоестественно! Отчего вы верите Блаватской? На чем основано ваше доверие? Вы не могли не быть осведомлены обо всей массе газетных статей, которые писались о ней якобы недоброжелателями... Однако где это видано, чтоб у человека было столько недоброжелателей?

И если она с подобной легкостью наживает себе врагов, возможно, имеет смысл вспомнить вечный, как сам мир, вопрос — бывает ли дым без огня? И я более чем уверен, мистер Ходжсон, что до личной встречи вы этот вопрос неоднократно себе задавали. Однако... происходит личная встреча — и что? Вы видите ангельскую фигуру, излучающую божественный свет? О, нет, вы видите в высшей мере непривлекательную особу, однако проникаетесь к ней глубочайшей симпатией и доверием. Уважаемый мистер Ходжсон... на вашем месте я более нежели серьезно задумался бы о том, логична ли и последовательна та картина, которая сложилась в ваших... чувствах.

Паттерсон молчал, разглядывая свою чашку. Ходжсон тоже молчал, потупившись и даже покраснев.

— Что вы мне посоветуете?

— Вы понимаете, что у нас присутствует некоторая разница в мировоззрении. Я, как директор Христианского Колледжа, не сомневаюсь, что некоторые сверхъестественные силы действительно стоят за спиной госпожи Блаватской. Однако я так же не сомневаюсь, что эти силы далеки от божественного происхождения. И если речь заходит о совете, который я могу дать вам, — то будьте крайне осторожны с этими силами. Возьмите, — мистер Паттерсон достал из ящика своего стола пачку писем, стянутых бечевой. — Я настолько доверяю вам, что отдаю оригиналы писем так называемой «госпожи» Блаватской Эмме Куломб. Делайте с ними, что подскажет вам совесть, однако ни в коем случае не позволяйте никому из Теософического Общества даже прикасаться к ним. Не сомневайтесь в могуществе сил, стоящих за ними, — и тогда, сложив все осколки воедино, вы не усомнитесь так же и в их опасности. Если Теософическое Общество не разрушится, разрушена будет христианская вера[xxvii], — третьего не дано. Подумайте обо всем этом, молодой человек, и если мне будет позволено дать вам еще один совет, то не допускайте более поверхностных оценок. Смотрите вглубь — настолько глубоко, насколько позволяет ваш разум.

 

Осколок XVII. 1885 год, начало февраля, Мадрас, штаб-квартира Теософического Общества

I

 

Десятки тысяч огненных миров сверкали в темноте опаловой ночи. Они полыхали настолько ярко, что заслоняли собой всякие другие отражения[39]; их грохот был настолько оглушительным, что насыщал вибрациями самые отдаленные пространства; а джива, которую они излучали, призывала жизнь к бытию в каждом из уголков мироздания, куда дотягивался даже единственный луч. Они казались музыкантами-Титанами, чьи инструменты умели извлекать не только раскатистый звук, но и ослепительное сияние с каждым, самым крохотным движением смычка. Во вселенной угадывалось сходство с концертным залом, в котором глупо и противоестественно искать место, где не слышна музыка... Каждое движение рук дирижера наполняло зал потоками сверкающих раскатов, течения которых все ближе подносили слушателей к счастию, для них уготованному, — к финалу, который отдельными сполохами проглядывал изнутри каждого божественного созвучия...

...С Земли все эти миры напоминали крохотных светлячков, которые сонно мерцали, держась лапками за подол Безначальности... Концертный зал казался бездушным и холодным, а композитор — не более чем раздражительным стариком, который изодрал уже центнеры бумаги в стремлении написать хотя бы что-то путное: Майя играла с умами людей, словно фокусник — с кривыми зеркалами. В таких играх, прикасаясь к каменной стене, человек может с изумлением обнаружить, что перед ним находится плат материи, на который искусною рукой нанесено обманчивое изображение. И, поглаживая этот плат, он может показаться другому человеку магом, чьи прикосновения способны поколебать камень...

 

...На крыше дома, уже два года верой и правдой служившего Теософическому Обществу штаб-квартирой, стояла невысокая худощавая женщина. Звезды ярко горели на небосводе, море отражало их огонь, и каждая новая волна выносила на берег тысячи сверкающих искр. Женщина наблюдала за детской игрой природы, словно цветок, открываясь ей навстречу, и ее сознание, подобно льдинке в теплом молоке, таяло в просторах Индии, которая видна лишь ночью. Когда время подходило к четырем, женщина наблюдала, как с востока — никуда не спеша и не опаздывая — разливается по миру сияющий океан рассвета.

Время от времени она удивлялась своему спокойствию: ведь внизу, в комнатах дома, круглосуточно суетились люди... Они бегали, перешептывались, молились... засыпали прямо в креслах и снова поднимались на ноги. Они сменяли друг друга, куда-то уходили, возвращались, приводили все новых докторов... со смиренными и скорбными лицами следили за часовой стрелкой возле кровати Е.П.Б. Некоторые даже плакали. И только она — та самая, которая по ночам поднималась на крышу, по какой-то неведомой причине переполнялась всепроникающим, не поддающимся логическому осмыслению умиротворением[xxviii]...

 

В тот вечер атмосфера в доме давила по-особенному. Врачи сказали, что все кончено: больная покидает этот мир и кома, поглотившая ее сознание, является лишь преддверием посмертных скитаний.

Теософическое Общество, получив от докторов письменные заверения, послало своего представителя к властям города с просьбой разрешить предстоящую кремацию. Дамодар и Субба Роу мрачно констатировали отозванному с Бирмы Олькотту, что такой удар Общество пережить не сумеет[40].

К полуночи возле дверей комнаты Е.П.Б. осталось всего несколько человек... Они сидели в полнейшем ступоре и переговаривались о совершенных мелочах, как это бывает только в самые тяжелые моменты. И вдруг, на веранде возник Учитель Мориа и быстро сгустил майяви-рупу до осязаемого тела. Стремительно миновал он проходную комнату, вошел в покои Е.П.Б. и присел возле ее кровати... Ошеломленные теософы поспешили прочь; Дамодар, Боваджи и Гартман остались в доме, а Купер-Оукли поднялась на крышу...

 

II

 

Индийская ночь вошла в комнату звездным, пряно пахнущим ветром. Казалось, она обняла собою весь дом, пропитала вещи невесомым ароматом сандала, наполнила сознания тишиной, ласково высвобождая из сетей мыслеверти руки и ноги запутавшихся там «эго». Словно детей, отвела их к ладьям сновидений и помахала с пристани листами баньяна. Светом звезд проложила курс, потоками образов наполнила паруса... в мирах, где видения творили реальность, бессамостность становилась для таких ладей океаном... Словно мотыльки на фоне полыхающего камина — так же растворялись они в просторах солнечных вод, чтобы вернуться к берегам обыденной жизни лишь поутру...

 

...Возле залитых солнцем скалистых берегов волны плескались о борта старой полузатопленной галеры. Когда-то она была мощным кораблем. Построенная на солнечных верфях, она выдержала немало сражений и пустила ко дну не одного самонадеянного противника. Однако теперь борта ее были облеплены водорослями, дерево обшивки прогнило, а некогда спешно залатанные пробоины проваливались внутрь новыми и новыми дырами. Галера напоминала остов умершего животного — когда-то весьма величественного, но уведенного в небытие тем же законом, который призвал его к жизни. И сама молодость, расцвет и зрелость этого животного оказывались обусловленными ничем иным, как старостью, увяданием и смертью. Так и день не возможен без ночи, свет — без темноты, а вдох — без выдоха. Само проявление ростка из семени обуславливается существованием почвы, которая состоит из умерших тел живших ранее растений. Необходимость совершить вдох обуславливает выдох, потому что без него организм не сумеет сделать новый вдох. А без смерти все несовершенные элементы, скопленные человеком на протяжении жизни, не имели бы возможности преобразовываться в иные формы.

 

...На корме галеры маленькая девочка сидела рядом с высоким, облаченным в белоснежное сияние индусом. На корабль мерно накатывались волны, они плескались об обшивку и отдавались глухим бульканьем в затопленных трюмах.

— Ты можешь уйти сейчас, — сказал индус; его строгое лицо казалось безучастным, но девочка знала неизмеримую глубину его взгляда. — Это будет конец твоих страданий, и твоя карма замкнет круг в Моем Ашраме. Там ты сможешь спокойно учиться и трудиться во благо других. Оттуда ты будешь вдохновлять смелых духом, узнавая в них былую себя... Не все будет легко, однако презрение, ложь и клевета никогда более тебя не запятнают.

Индус перевел взгляд в пламенную даль океана; от его слов на глаза девочки навернулись слезы, но она даже не заметила их. Словно на отца, сила любви к которому никогда не будет достаточной, — так смотрела она на индуса.

— С другой стороны, — его взгляд коснулся скальных береговых уступов, — ты можешь остаться, чтобы дописать «Тайную Доктрину». Я не имею права приказывать тебе: ты сделала все, что могла, для нашего с Кут Хуми дела... и преуспела настолько, насколько позволили обстоятельства. Однако я прошу, чтобы ты принесла себя в жертву еще один раз: если книга будет закончена, многое в мире сложится... иначе.

— Я сог... — начала девочка, но индус прервал ее:

— Не торопись. Не произноси пока ответ: я чувствую его и без слов. Однако меньше всего я хочу воспользоваться твоей любовью ко Мне или же к великой Сироте[41] [xxix], отсылая тебя навстречу мучениям, равных которым ты еще не испытывала. Твое поспешное решение произрастает из картины, ограниченной твоим восприятием; однако я готов открыть нечто, выходящее за его пределы. Понимаешь?

Девочка очень серьезно кивнула... заметила слезы на своих глазах, вытерла.

— Я готова, — сказала она на столетия повзрослевшим голосом.

Взгляд Учителя походил на тот, которым смотрят на увядающий в огне цветок... А потом он протянул ей руку:

— Держись.

 

III

 

Поток чистого и прохладного воздуха плыл по коридорам штаб-квартиры Теософического Общества. Никто его не видел, и лишь один Дамодар почувствовал... однако не придал ощущению никакого значения. Поток проплывал из комнаты в комнату, из коридора в коридор, он касался людей, мебели, книг. Время от времени он замирал на месте, временами едва двигался, временами бросался в сторону, словно отшатываясь от чего-то страшного.

Данным потоком была Е.П.Б. Крепко держась за руку Учителя, она плыла по воздуху, словно кусочек дерева по поверхности воды... И столь многое, не видимое ранее, открывалось ей.

Стены коридоров штаб-квартиры, словно сажей, были закопчены страхом, злословием и завистью. Серые, черные, грязно-пурпурные и болотно-зеленые... наслоения всех оттенков, словно колонии лишайников, прорастали одно сквозь другое.

По воле Учителя приближаясь к этим слоям, Е.П.Б. начинала слышать отголоски мыслей, шепота, а иногда и разговоров теософов, которые месяц за месяцем осаждались на стенах подобно невесомой пыли. Словно приближая ухо к замочной скважине, она все более четко слышала многочисленные голоса и видела образы, сохраненные для нее фотопленкой материи; и самые желчные лежали сверху всех.

«Подделывала... точно подделывала... Как же мне теперь быть? Ведь все знакомые засмеют... Не могла она что ли выкупить эти письма?..»

«С ее-то доходами! — вторил другой голос. — Да пальцем бы только щелкнула перед носом раджей!..»

«Всех под монастырь подвела, всех!!!» — исходил яростью третий.

Шепот... со всех сторон такой злобный шепот. Какие знакомые голоса...

Образы, сначала туманные, затем все более явные, один за другим проявлялись перед Е.П.Б. Оккультное знание Учителя, подобно сабле, рассекало их плоть; и все внутреннее, тщательно этими людьми охраняемое, выворачивалось наружу, словно потоки гноя — из до горячки раскаленного нарыва.

Как многие из этих людей, называвших ее «ближайшим товарищем», в действительности даже не сомневались в ее виновности! Как многие верили, что она действительно писала Куломбам все те письма, лишенные и намека на честь... указывала, как именно обставлять комнату, где скрывать потайные шкафчики и чем помогать в «спиритических надувательствах». И, несмотря на это, они — все эти «теософы», внутренне верящие в ее виновность, — были готовы круглосуточно выступать в ее защиту, выгораживать перед всем белым светом... лишь потому, что видели в таком поведении удобную ступеньку на пути к Махатмам. Они действительно верили, что стоит им, столь богато наделенным добродетелями, явиться пред очи Братьев — и те позабудут старую и больную неврастеничку, оценив их гораздо выше, приняв вместо нее и куда более щедро одарив магическими способностями.

Одно за другим проявлялись такие знакомые лица в мыслительной грязи на стенах, одно за другим натягивали клейкую поверхность, словно пытаясь вырваться, и... выворачивались, являя взгляду Е.П.Б. истинное содержимое своего нутра.

 

IV

 

...Волны все так же мерно плескались об обшивку полузатонувшей галеры. Все так же светило солнце, те же клыки скал поднимались над йодистой пеной бурунов... Индус в сверкающих одеждах все так же величественно сидел на корме галеры. За это короткое время изменилась лишь девочка. Совершенно обессиленно смотрела она перед собой — не слыша ни плеска волн, ни криков чаек — и лишь рука Учителя, сжимавшая холодную ладошку, не давала остановиться ее сердцу.

— Вот теперь ты можешь совершить выбор, — спокойно произнес Мориа.

Девочка медленно подняла лицо навстречу его взгляду... Ее глаза, казалось, выцвели, щеки были мокрыми от слез. Бесконечная вереница предателей... и всего несколько верных[xxx].

— Я вернусь, — тихо прошептала она, смотря на Махатму так, как мало Сыновей когда-либо смогут. — Мое страдание — от... незнания. Я здорово ударилась, и ушиб болит... — девочка поникла и прислонилась лбом к руке индуса. — Но все пройдет, Учитель. На горной дороге хорошо смотрят под ноги.

 

V

 

Медленно поднималась над водами моря старая галера. Зловонная, застоявшаяся вода с грохотом выливалась наружу через пробоины, которые затягивались растущими друг навстречу другу досками. Словно из солнечной паутины плелись паруса. Покореженная палуба выравнивалась. Древесина светлела. Отваливались от бортов пласты водорослей и колонии ракушек... Длинные, мощные весла коснулись воды. И когда корабль вновь был пригоден для плаванья, невидимая рука бережно опустила его на воду...

...Именно в эту минуту Е.П.Б. открыла глаза в доме, который уже два года верой и правдой служил штаб-квартирой Теософическому Обществу. Она спокойно осмотрела окружающих и, улыбнувшись, отметила, что не прочь позавтракать.

 

Осколок XVIII. 1885 год, начало марта. Просторы Индийского Океана[42]

 

Извлекая из своего нутра густой дым вперемешку с покряхтыванием, пароход устало бил волнующийся океан плоскостями гребных колес. Встречный ветер не давал ему расправить паруса, вместе с тем заставляя волны яростно бросаться на обшивку. Клочья пены и соленые брызги взмывали высоко над бушпритом. Влажная жара, перемешиваясь с серыми, полосами стелящимися тучами, обещала пассажирам довольно веселую ночь. И хотя на палубе было не очень уютно, мало кто уходил в духоту кают. Люди собирались кучками и, усердно цепляясь за перила, вели беседы о приемах в Бомбее или урожае чая на Шри-Ланке. И лишь на носу корабля, возле самого бушприта, четверо людей стояли в молчании.

Молодая женщина придерживала шляпку, на ее лице читалось сильное волнение, однако присутствие друзей помогало побороть страх. Один из стоящих рядом мужчин был индийцем — довольно смуглый, он не выделялся большим ростом и, при некоторой полноте[43], производил весьма добродушное впечатление; лицо его было спокойно, а взгляд — малоподвижен. Второй, довольно высокий европеец, выделялся огромным лбом и пронзительным взглядом; он производил впечатление исключительной интеллектуальной мощи[44]... щурясь от сильного ветра, он едва заметно усмехался в усы. Впереди всех, облокотившись о высокие поручни, стояла Елена Петровна Блаватская. Ветер развевал ее черные одежды, силился выбить из прически пряди волос и время от времени обдавал лицо водяной пылью. Грохот волн о форштевень парохода заставлял многих дам бледнеть; Е.П.Б. же сохраняла подобие мурти. Мысли доверчиво окружали ее — как отара овец окружает заботливого и никогда не теряющего их из виду пастуха.

 

...Узнав, что Е.П.Б. передумала умирать, мадрасские теософы весьма озадачились этой непредвиденностью. Собравшись на очередное совещание, они пришли к заключению, что в сложившихся обстоятельствах ее слишком рискованно оставлять в Индии[xxxi]. Витиеватые строки, написанные Олькоттом Франческе Арундейл, стремились внушить, что такому «почетному пенсионеру» необходимо обеспечить лишь хороший уход и не ждать, что она сделает для Теософии еще хоть что-нибудь... Кроме того, полковник настаивал, что Е.П.Б. необходимо держать «подальше от взоров», дабы это дало ему возможность «...победить истинную причину кризиса — то есть донести до общественности, что реабилитация Е.П.Б. уже совершена через реабилитацию самой платформы Теософического Общества, — без углубления в детали, такие как особенности характера “Старой Леди”». Читая его письмо, Франческа затруднялась определиться — путался ли Олькотт в свалке мыслей, с пустым треском рассыпающихся из его головы, или же действительно отдавал отчет в том, что пишет...

 

...Придя в себя за Цейлоном, Елена Петровна первым делом потребовала, чтоб ей помогли подняться на палубу. Облокотившись о перила, она устало посмотрела вперед. Словно горький хвойный мед, пробовала она вкус морского ветра, который все еще хранил ароматы Индии.

Разбивались о форштевень минуты, вспенивались бурунами часы — утекая в прошлое, время цеплялось за обшивку корабля клочьями пены...

И вдруг — словно игла кольнула сердце Е.П.Б. Боли почти не было, однако ей показалось, что покрытое синей изморозью острие медленно вонзается в спину. Как меч входит в ножны — так же холод наполнил ее позвоночник и принялся охватывать все тело паутиной омерзительных мурашек. На какую-то долю секунды она почувствовала себя маленькой девочкой; желание закрыть глаза руками в одно мгновение разорвало слои десятилетий, и овечья отара мыслей с блеянием бросилась врассыпную... Однако Е.П.Б. стиснула зубы и медленно повернулась навстречу холоду.

Он...

Тот самый...

Такой же, как в детстве.

Совсем рядом.

Страшная серая фигура стояла в десятке шагов от их маленькой компании... Оскал злобы обнажал желтые клыки, а пожар ненависти, горевший в глазах, малиновым отсветом ложился на палубу.

Е.П.Б. почувствовала, что с детства знакомый страх пытается парализовать ее сознание и ворваться внутрь тела, словно орда варваров — в Рим... Однако врата были заперты, и решетка опущена, и гуси гомонили во весь голос, призывая стражников помнить обо всем, укрытом внутри крепости.

Взгляд Е.П.Б. становился все тверже. И вот — страх обратился лишь стремительным сердцебиением, которое до наивысшей октавы обострило ее чувства.

Фигура вновь оскалила зубы и подняла кулак... И, словно вонь кипящей смолы, разлились над палубой слова: «Сейчас вас четверо, скоро вас будет трое, затем — двое, а потом ты останешься одна, одна, ОДНА!!!»[45]

И все стихло.

Бились о корабельную обшивку волны. Словно перед казнью кричали чайки. Да испуганно смотрели на Е.П.Б. ее спутники.

Елена Петровна прислонилась к перилам спиной... Выдох унес остатки паники из ее ума; тело же еще боялось. Словно пробитый насос, булькало сердце, руки дрожали, а сбившееся дыхание обжигало сухое горло. Лица Гартмана, Боваджи и Мэри Флинн напоминали гипсовое пособие для художников, рисующих страх.

«Блаженны неведущие... — подумала Е.П.Б., закрывая глаза. — Ваше неведение милосердно закрывает вас от реальности. И приподнимать этот полог стоит лишь тому, кто не убоится ада.

Усомнившийся сойдет с ума; кто остановится — падет; а кто отступит — низвергнется в бездну[46].

И лишь потерявший себя — но не Знание[xxxii] — выстоит».


 



[1] Всем известен псевдоним Е.П.Б., под которым выходили «Из пещер и дебрей Индостана», — Радда-Бай. С одной стороны, данный псевдоним можно перевести как «веселая (цыган.) сестра (санскр.)». С другой стороны, «Radha» можно перевести с санскрита как «Энергия, посвятившая себя во служение Кришне» (см. главу «Тайна Будды», пояснения Е.П.Б. по поводу «жен» богов индусского пантеона).

[2] См. [38, пересказ части главы «Теософское Общество и Арья Самадж», начиная со слов: «1882. In May the Swami suddenly and openly attack­ed the Founders of The Theosophical Society»].

[3] «Да обретет все живое Спасение».

[4] См. [1, ч. V, гл. 5]. Также см. очерк Тодора Яламова «Мечты и реальность (Елена Блаватская, Анагарика Дхармапала и Николай Рерих)». http://lomonosov.org/fourfriend-esses19593.html

[5] Сам Олькотт говорил об этой работе так: «...я взялся за написание Буддийского Катехизиса, лишь когда удостоверился, что ни один из бхикшу на такое не решится» [перевод Ким К., «The Buddhist Catechism. Preface to the fourteenth edition»]. Принимая во внимание совершенное подобие стиля «Катехизиса» и «Ключа к Теософии», автор склоняется к мысли, что Олькотт писал его под вдохновляющим лучом М:. или К.Х.

[6] В 1880 г. с письма Синнетта, которое он просил Е.П.Б. передать одному из Учителей, началась переписка между двумя европейцами и Махатмами (большинство писем было написано К.Х. или его чела по его указанию; некоторые — когда К.Х. по тем или иным причинам не мог принимать в переписке участие — М.М.). Синнетт пребывал в переписке около пяти лет, Хьюм — по причинам сомнений и расовой предубежденности — много меньше.

[7] По всему вышеуказанному см. [15, письма Е.П.Б. Синнетту №№ XVII, LXXXVII, XXVIII], [10, К.Х. — Синнетту, письмо № 105].

[8] «...он называет их “эгоистичными азиатами”, обвиняет их и критикует, предостерегает против них общественность и т. д.» [15, письмо Е.П.Б. Синнетту № XVI, 26 августа 1882].

[9] [15, письмо № CLV1, Хьюм — К.Х.].

[10] [10, письмо 28, Хьюм — Е.П.Б.].

[11] В 1883 году Е.П.Б. уже трудилась над «Тайной Доктриной», см. [10, письмо Е.П.Б. Синнетту № XXVIII; данное письмо не имеет даты, однако письмо № XXIX датировано 17 ноября 1883 г.].

[12] Описание этого случая и случая с паралитиком на железнодорожной станции см. в [15, письмо Е.П.Б. Синнетту № XXVII].

[13] [15, письмо Е.П.Б. Синнетту № XXVII].

[14] [15, письмо Е.П.Б. Синнетту № XXV].

[15] Один из представителей Лондонской Ложи Теософического Общества, Уайльд, бывший немалым противником восточной идеологии, описывал Махатм как существ с «...ограниченным восточным умом...» [15, письмо Е.П.Б. Синнетту № XXVII]. После того как он подверг резкой (и, судя по реакции Е.П.Б., хамской) критике «Эзотерический Буддизм» Синнетта, под протестом в Индии были собраны сотни подписей. Не имея сил на открытую конфронтацию, Лондонская Ложа исключила Уайльда из своих рядов.

[16] «...ему (К.Х.) было бы известно, что у меня есть все, что он предлагает, — и ГОРАЗДО БОЛЬШЕ — но что пока мне запрещено объявлять это» [15, письмо Анны Кингсфорд с комментариями К.Х. приведено под номером CXCII].

[17] «Она требует от К. Х. сделать ее “апостолом восточной и западной эзотерической философии в Европе”!!!!!» [15, письмо Е.П.Б. Синнетту № XXVIII].

[18] «...Герцогиня не такой уж и друг миссис К. (Кингсфорд) и М. (Мейтланда), как вы думаете. Она открыла душу Олкотту и мне. Она скорее их жертва. Она заплатила за издание их “Совершенного пути”, подарив им свои идеи, а они никогда даже не поблагодарили ее и не признали этого. Они неблагодарны. И теперь она наш, а не их друг» [15, письмо Е.П.Б. Синнетту № LXXVI].

[19] «...во времена Е. П. Бл. Махатма К. Х., чаще других соприкасавшийся с аурой долин, был отозван Своим Иерархом в Твердыню для восстановления сил» [9, (ПРАМЕБ) т. 2, 07.12.35 1].

[20] Чтобы поехать в Лондон и выполнить поручение К.Х., Мохини одолжил 125 фунтов стерлингов — деньги для простого индийца баснословные, принимая во внимание тот факт, что «...что бы ни мог или ни хотел сделать для него К.Х., — на это ему, как и всякому другому ученику, запрещено рассчитывать...» [10, письмо 124, М. — Синнетту].

[21] Описание встречи Мохини и Гебхард см. в [10, письмо № 127, К.Х. — Синнетту].

[22] «Зимой 1883 г. клипер был переведен в Гвардейский экипаж, а летом под командованием капитан-лейтенанта Скрыдлова “Стрелок” ушел в Средиземное море для стационерства, где приступил к патрульной службе. В этот год клипер первый раз принял на свой борт гардемаринов-практикантов. В феврале 1884 г. “Стрелок” перешел в Красное море, через месяц вернулся в Палермо и в самом конце года направился в Вест-Индию».

http://windgammers.narod.ru/Korabli/Strelok.html

[23] Казначей Лондонской Ложи Теософического Общества.

Прожив у Синнеттов семь дней, Е.П.Б. поехала в поместье Энгьене возле Парижа [1, ч. V, гл. 11]. Однако после относительно спокойных дней, проведенных там, она вновь была вынуждена вернуться в Лондон и остановилась у Франчески Арундейл.

[24] См. [Крэнстон при участии Кери Уильямс. «Е.П. Блаватская. Жизнь и творчество основательницы современного теософского движения», 2-е издание, исправленное и дополненное. Издательство Лигатма, 1999, с. 306, первый абзац сверху].

[25] [7, письмо Е.П.Б. князю Дондукову-Корсакову № 16 от 3 июня 1884, Париж, улица Нотр-Дам-де-Шан, 46, с. 307].

[26] [7, с. 629-630, раздел VII. Европа, февраль-июнь 1884]. О каком именно зале идет речь, понять сложно, но это однозначно не Royal Festival Hall, строительство которого началось только в 1949 г.

[27] Цитируется по письму Е.П.Б. родным [7, с. 631-632, раздел VII. Европа, февраль-июнь 1884].

[28] Сравнение взято из фильма «Франческо» Лилиана Кавани, Италия-ФРГ, 1988 г.

[29] Мэри Гебхард «...была ученицей известного каббалиста Элифаса Леви до самой его смерти в 1875 году. Узнав о существовании ТО, она написала Олкотту и вступила в Общество» [1, ч. V, гл. 11]. Об Э. Леви более детально см. в вышеуказанной концевой сноске.

[30] «Почти» все семеро детей Мэри и Густава стали теософами вслед за родителями [1, ч. V, гл. 11]. Более детально см. в вышеуказанной концевой сноске.

[31] Производство запаха не есть кристаллизация праны, но лишь ее внешний атрибут [см. 16, «Озарение», 3-II-20].

[32] Глава Общества Психических Исследований.

[33] Тайный Совет Великобритании — орган советников британской королевы, во времена Е.П.Б. наделенный огромными полномочиями.

[34] Е.П.Б. определяла это появление как «...отвратительное, наглое...» [15, письмо № XLVI].

[35] По утверждении «отчета Ходжсона», Е.П.Б. допускала возможность, что его деятельность была санкционирована «свыше»: «ПРИНИМАЯ ВО ВНИМАНИЕ ВСЕ ЭТО и то, что вышеупомянутый Ходжсон и тот, кто, возможно, санкционировал его граничащую с неприличием деятельность и заставлял или помогал ему...» [15, циркулярное письмо Е.П.Б. теософам находится под № LVIII, выделено Ким К.].

[36] Джадж приехал в Индию в июле 1884 г., чтобы обследовать результаты деятельности Алексиса Куломба в комнатах, к которым тот имел доступ во время поездки Основателей в Европу.

[37] Премьер-министр Египта и известный египтолог тех времен, к которому Е.П.Б. обратилась за помощью, чтобы получить официальное подтверждение фактов мошенничества Куломбов в Каире.

[38] Когда Ходжсон уже проводил свое расследование, два графолога, которых он привлек к делу (Ф. Недерклифт и Ричард Симс), отказались признать идентичность почерков Е.П.Б. и К.Х. Однако после некоторого времени (и не известно с кем состоявшихся разговоров) оба поменяли свое мнение [см. 1, ч. V, гл. 12].

[39] «...видимое Солнце только отражение настоящего, его оболочка <...> видимое Солнце есть лишь прорубленное окно в истинном солнечном чертоге и присутствии, и через которое, тем не менее, видна без искажения внутренняя работа» [6, т. 1, ч. III. Отдел VIII. «Солнечная теория»].

[40] Ответ Олькотта выглядел довольно экстравагантно: он поклялся, что, даже если от дел отойдут все, он продолжит борьбу и преуспеяние [сохранив все лучшее] («...but Col. Olcott vowed that even if everyone should resign he would keep on working and succeeding» [38, гл. «1885»]).

[41] «Ибо человечество есть великая Сирота, единственная лишенная наследства на этой Земле, мой друг!» [Письма Махатм. Письмо № 12, К.Х. — Синнетту]. Более детально см. в вышеуказанной концевой сноске.

[42] Об этой встрече известно только, что состоялась она после отплытия Е.П.Б. с Цейлона в марте или апреле 1885 г. [см. 15, письмо Е.П.Б. — Синнетту № LXXVII].

[43] Позже данный индус, Боваджи (на ком, по утверждению Е.П.Б., «...лежал след колдовства его бабушки...» [15, письмо Синнетту № LXVI]), полностью окажется под воздействием дуг-па. Будучи от рождения медиумистичным, он, однозначно, должен был обладать полным телом при сильной лимфатичности.

[44] О Франце Гартмане: http://www.oto.ru/cgi-bin/article.pl?articles/biography-mag/15-12.txt

«Я бы сказала, что в нем уживаются два человека. Один — человек вы­сочайшего интеллекта, просто созданный для того, чтобы быть оккультистом, человек высочайшей ин­туиции, другой же — лживый, коварный, короче го­воря, одержимый неким дугпа» [7, с. 472, Е.П.Б. — У.К. Джаджу].

[45] Описание встречи дано Е.П.Б. в [15, письмо Синнетту № LXXVII].

[46] [15, письмо Е.П.Б. Синнетту № XVII].



[i] Автору не встречались сведения о том, что полковник Олькотт знал сингальский, однако, судя по его собственным словам* и тому факту, что «Катехизис» писался на Цейлоне [см. 38, глава «1881»], он в совершенстве овладел этим языком. Неизвестным остается, писался ли сам «Катехизис» на сингальском или же на английском. В «Краткой истории Теософского Общества» Рэнсом указывает, что книга вышла сразу на обоих языках: «The Sinhalese and English versions appeared on 24 July, “The Catechism’s Birthday”» «Сингальская и английская версии появились 24 июля, эта дата стала называться “Днем Рождения Катехизиса”».

В данном романе принято предположение, что Олькотт писал книгу на английском.

——————————————

* «I can at least say that the work contains the essence of some 15,000 pages of Buddhist teaching that I have read in connexion with my work...» «Могу утверждать, что труд содержит суть как минимум 15 000 страниц буддийского учения, которое мне довелось прочесть в связи с моей работой...» [Предисловие Олькотта к 14-му изданию «Катехизиса»].

[ii] «С самого начала марта мы жаримся, паримся, печёмся. Но зато чего стоит утренняя и закатная прохлада и прелесть здешних мест! Луна в Америке похожа на индийскую не больше, чем чадящая масляная лампа» [1, ч. V, гл. 2. Крэнстон цитирует письмо Е.П.Б. профессору Уайлдеру].

«Часто не могу отделаться от впечат­ления, что море дышит или что оно сердится, ревет и мечется в гневе. Но когда оно спокойно и ласко­во, то нет на свете ничего восхитительнее его кра­соты, особенно лунной ночью. Луна здесь на тем­но-синем небе кажется раза в два больше и раз в десять ярче, чем ваш европейский перламутровый шар» [7, с. 651. Письмо Е.П.Б. Н. Фадеевой].

Возможно, подобное мягкое описание Луны может показаться немного странным в устах Е.П.Б., принимая во внимание уже освещенный ею факт о том, что излучения Луны дают силу преимущественно негативным потенциям в человеческом сознании. Однако не лишним будет вспомнить и другое: «Оккультисты не должны забывать, что Изида Египтян и Греческая Диана, или Луна, были идентичны; что обе носили на голове полумесяц или коровьи рога, последние являются символом молодой луны. Не одну глубинную тайну природы надежно скрывают “покрывала” Изиды и Дианы, которые были антропоморфными символами — или Богинями — природы, чьими жрецами и почитателями являлись величайшие и могущественные адепты этих государств» [Статья Е.П.Б. «Происхождение слова Лунатик», журнал «Теософист», т. IV, № 7, апрель 1883 г., с. 171-172, перевела Перебайлова Т.И., г. Ростов-на-Дону, Донской Фонд Рерихов, 1996 г.].

Что может означать «обожествление» «мертвых останков» планеты, породившей жизнь на Земле? Что может значить ее «объединение в символе» (в ее нынешнем состоянии) с Богиней Природы? Почему мать Будды носила имя «Майя» (Иллюзия)? Почему мать Меркурия (Будха, Тот-Гермес) также звалась Майей? Почему мать Христа звали Марией (от Mare, Море, символ великой Иллюзии)? [См. 6, т. 1, «Введение»].

Мнение автора в этом вопросе однозначно — как терпеливая мать «пряником» старается усадить свое детище за книги или полезные для его развития игры, так же и Майя сотнями самых разнообразных уловок пробуждает сознание к действию, к исследованию, к изучению. Некто улавливается на достижение высокого положения, другой — на обретение «контакта с Учителем», третий может годами бубнить про «отсутствие эго», изучая одну из «игрушечных колесниц»*, — но каждый из них выводится той или иной «уловкой» из состояния инертного отупения.

——————————————

* «Жил некогда богатый человек, у которого было несколько маленьких детей, которых он очень любил. Однажды он поехал на ярмарку, пообещав детям привезти гостинцев. Вернувшись, человек увидел, что его дом объят пламенем, а дети как ни в чем не бывало продолжают играть в пылающем здании. Их отец закричал: “Бегите сюда, иначе вы сгорите и погибнете”, — но маленькие дети не понимали слов “сгореть” и “погибнуть” и продолжали беззаботно играть. Тогда их отец закричал: “Бегите сюда, я привез вам игрушки!” Тогда дети со всех ног кинулись к отцу и спаслись таким образом из огня, а их отец подарил им три драгоценные колесницы. Аллегории этой притчи вполне понятны. Хозяин дома и отец детей — Будда. Дети — живые существа, беззаботно играющие в пылающем огнем страданий доме сансары. Будда любит живые существа, как любит отец своих детей, и, чтобы спасти их, прибегает к уловке (упая), обещая разные игрушки. В конце концов он дарит им три драгоценные колесницы...» [Хинаяна, Махаяна и Ваджраяна, прим. Ким К.].

http://revolution.allbest.ru/philosophy/00022458_2.html

——————————————

И, конечно же, ни первый, ни второй, ни третий не преуспеет в своих устремлениях, если перед ним не подымутся препятствия — пугающие, стремящиеся увести с пути, сбивающие с толку. Как один-единственный ход, сделанный в огромной настольной игре, обуславливает сотни новых ходов, так же и «уловка», манящая сознание человека, обуславливает мучительное изобретение им тактики и стратегии по ее достижению... а Майя уж позаботится, чтобы достижение не удалось ему легко. Искушения и путающие мысли сомнения необходимы настолько, что сами Иерофанты пытались сбить ученика с толку в ходе древних мистерий*. Естественно, мистерии рассматривались как квинтэссенция жизни, и изученное в них прилагалось ко всему спектру бытия; поэтому человек, преодолевший искушения в мистериях, обретал лучшее понимание самой сути искушения**. Столкнувшись с подобным в жизни, он не становился легкой добычей своей собственной близорукости.

——————————————

* «Отчаяние духовной пустоты перед помазанием хорошо известно посвященным в мистерии Изиды» [16, «Озарение», 2-IX-12]. Именно отчаяние, как ничто другое, высвобождает истинную природу человека — действия, которые не совершились бы ни в одном из других состояний, совершаются в отчаянии. В свете данного пояснения можно по-новому взглянуть на тот факт, что Будда достиг Просветления именно в полнолуние.

** «Мистерия должна быть рассматриваема как действо жизни ведущее» [16, «Озарение», 3-IV-11].

——————————————

По мнению автора, именно поэтому материя, окружающая эволюционирующие сознания, предоставляет достаточное количество малых искушений — дабы «неготовый» не подошел к большому. Кто имеет непритушенную страсть, того привлечет союз с обольстительной девой; в ком пылает честолюбие, того прельстит высокое кресло; кто чувствует себя «единознающим», тот прельстится кафедрой. Есть ли смысл таким людям подниматься выше, если каждое новое обретение они поставят во служение своим страстям? Не заботлива ли Дхарма (Теософия, Мировой Закон), когда прельщает их Иллюзией, удерживая, словно липучкой, магнитом их собственных желаний? Свернувшиеся клубочком в своем иллюзорном «девачане», такие люди не погибнут, срываясь с отвесных скал, к встрече с которыми они не готовы. Лишь познав иллюзорность и горечь обретенного у подножия Горы «девачана» и отрекшись от него, они пройдут дальше. И так — искушаясь разнообразными проявлениями одной и той же Майи, изучая ее повадки в бесконечном Танце Жизни и опытным путем проверяя, что счастья в Иллюзии НЕ НАЙТИ, — люди приходят к отречению от самого корня страданий — от ограниченности собственного сознания и становятся Чела Вселенной. И Мать, заботливо удерживавшая их внутри, пока они были не готовы выйти из Ее Чрева, обернется Новой, Жизнеутверждающей Сотрудницей*.

...Но отдельно от таких путей проходят те, кто почерпнул знание некоторых оккультных законов из опыта других людей. Такие «альпинисты» видят искушение как помеху на пути наверх (к высшим достижениям своего сознания). Однако при этом они не имеют ни малейшего представления ни о сути данной преграды (о пустотности искушений), ни о смысле самого понятия «наверх». Если к знаниям, почерпнутым из книг, прилагается личная воля, человек может аскетически преодолевать искушения: видя нечто как желаемое, он отрекается от него, полагаясь на опыт других людей. Но, забираясь все выше, он лишь приближает время своего падения — если, конечно, на этом этапе познания окружающего мира (которое почерпнется из новых прочтенных книг) он не сможет проникнуть в истину об устройстве своего собственного сознания**. Если, отложив книги и приняв самого себя как объект глубоких и зачастую жестоких по отношению к своему «я» исследований, человек не побоится вырвать с корнем те помрачения, которые десятилетиями он привык звать «собой», то удержится и укрепится на обретенных ступенях...

——————————————

* «На высших планетах есть несовершенства, но нет упорства материи. Там легче искать, не теряя сил на ненужную борьбу. Материя там становится неразрывно с духом без противоположения» [16, «Озарение», 2-V-13].

** «...Знание обитает

В головах, наполненных мыслями других людей,

Мудрость в умах, внимательных к своим собственным...» [6. т. 1, ч. 1. Комментарии, «Семеричное Подразделение», выделено Ким К.].

——————————————

Но горе спешащим вперед с неизжитым «эго». Ибо помрачения, сохраненные под именем «я», не упустят шанса использовать знания, способные объединить человечество, — чтобы разделять менее знающих и властвовать над ними.

В заключение стоит отметить, что, кроме этих, самых примитивных слов о роли Луны, мало кто (кроме истинно Посвященных) сможет разъяснить данный вопрос. В одном из писем Синнетту Е.П.Б. весьма резко высказалась о том, что последний поднял обсуждение «Лунной проблемы» в печати: «Разве я не говорила вам тысячу раз, что Они никому не разрешали узнавать или высказываться об этой восьмой сфере, и откуда вы знаете, что это луна, как все мы ее видим? И зачем вам понадобилось печатать о ней, и теперь “некий английский соратник по Т. О.” вылезает со своим вопросом, а этот старый осел Уайльд называет ее мусорным ящиком. В “Light'e” я его голову назвала мусорным ящиком. Вы оба, как пить дать, получите нагоняй в ответе...» [15, письмо № XXV, Ути, 23 августа].

«Все, что вы можете от него (Мохини, прим. Ким К.) получить — это разъяснения, уточнения и в заключение придание внешнего лоска тому, что вы попытались выдать в “Эзотерическом Буддизме” — теория о луне, “мусорном ведре”, само собой, решительно изымается» [15, письмо № XXXVI, Париж, Рю Нотр-Дам де Шамп, 25 апреля].

«...кроме того, Хозяин запрещает мне говорить на подобные темы. Он уже несколько раз бранил меня за излишнюю болтливость и за то, что я рассказываю вам о вещах, о которых сама имею не слишком большое представление, — как например, об этой проклятой “Лунной” проблеме. И за это меня ругали как никогда раньше, как вдруг наружу выплыл этот вопрос о луне — “мусорном ведре”. И все из-за этого несчастного Уайльда» [15, письмо № ХХХ1, Адьяр, 26 ноября, 1883 г.].

[iii] «Перед отъездом (в Индию, прим. Ким К.) Олькотт получил от президента США подписанное письмо с рекомендацией всем официальным лицам и консулам США, а от госдепартамента — специальный дипломатический паспорт и полномочия информировать госдепартамент о перспективах продвижения коммерческих интересов США в Азии»*.

«The Colonel discussed with Indian business men the possibilities of becoming an agent for Indian products — ...» «Полковник обсуждал с индийскими бизнесменами возможности, которые открывало его посредничество в продвижении индийских товаров — статуэток из города Пуна, тигровых шкур и парфюмерии — на территории США. Он советовал компании “Колгейт и Ко” приобретать жиры и эссенции именно в Индии, а также предлагал доктору Биллингу ознакомить индийцев с его дезинфицирующими средствами. Коммерческая деятельность полковника продолжалась около двух лет, потому что денежные средства были довольно существенным вопросом для маленькой общины, особенно после того, как финансовая поддержка от предыдущих его коммерческих предприятий в США иссякла**. Когда статьи и рассказы Е.П.Б., написанные для российских изданий, вновь начали оплачиваться, а “Теософист” утвердился как стабильное издание, доходы начали покрывать скромные нужды основателей, и коммерческая деятельность была свернута» [38, гл. «1879-1884», перевод Ким К.].

Дж. Рэнсом также освещает информацию о том, что финансовые отчеты Теософического Общества публиковались и проверялись аудиторски, в свете этого неоспоримым становится тот факт, что вложение личных средств основателей действительно осуществлялось постоянно. Так, с 1878 по 1881 гг. было потрачено 19 546 рупий, в то время как денежные поступления составили 6 800 рупий [38, гл. «1881»].

——————————————

* http://www.ivorr.narod.ru/dat/olkott.htm

** «Письмо 27 получено, 11 июня 1879 года, когда будущее рисовалось Полковнику Олькотту в самых мрачных тонах. Шесть недель спустя он получил из Нью-Йорка удручающую новость, что его гонорары в 10000 долларов мошенническим образом пропали в тяжбе “Олбанской страховой компании”, и он не имел больше денег в надежном источнике, той именно доли, на которую рассчитывал».

http://www.autsider.ru/lib/data/txt/letrmah2.txt

[iv] Не знаю, говорил ли Олькотт так до поездки на Цейлон или после. Ответ М:. приведен в [1, ч. V, гл. 3]. «Поскольку ты пришёл к заключению, что с вашей стороны было “поступком безумцев” оставить свою страну и приехать сюда, и притом будто бы по настоянию м-ра Харричанда Чинтамона и Мулджи Такерси, хотя ты знаешь, что это не так, — то чем скорее мы разберемся в этом, тем лучше для всех нас. Во-первых, именно ты сам страстно желал поехать в Индию... Не выдумывай того, чего не может быть; не надейся, что в последнюю минуту тебе помогут. Если ты не способен выдержать первое испытание и явить свои права будущего Адепта, заставив обстоятельства повиноваться, — ты совершенно не годен и ни для каких дальнейших испытаний... Фотография сына [в комнате Олкотта]... всегда будет тянуть тебя назад в Америку».

[v] Между Олькоттом и Е.П.Б. порою возникали страшные напряжения. Так, за несколько месяцев до поездки полковника на Цейлон он сказал Блаватской нечто (не записано), что рассердило ее до такой степени, что на протяжении недели она избегала его общества [см. 38, глава «1881», начиная со слов: «On the evening of 11 February he and H.P.B. went for a drive in their new carriage»].

С оккультной точки зрения, наиболее продуктивным будет сотрудничество людей, которые стремятся к одной цели и одновременно имеют большие проблемы в личном общении (естественно, если на первое место оба ставят цель, а не проблемы), — так и лампочка светится тем ярче, чем большее напряжение подает на нее реостат. Само же напряжение может возникнуть только по причине накопления двух полярно противоположных зарядов (астрологически — оппозиция).

[vi] Выдержки из «Писем Махатм» предоставят более полную картину. Так, в письме 20 К.Х. писал Хьюму:

«Ни один мужчина или женщина, если только они не являются посвященными “пятого круга”, не может покинуть область Бод-Ласа и возвратиться обратно в Мир весь целиком, если можно так выразиться. Самое меньшее, одному из его сателлитов приходится остаться по двум причинам: первая, чтобы образовать необходимое связующее звено, провод передач; вторая, как лучшую гарантию, что некоторые вещи никогда не будут разглашены».

Рассуждения Хьюма в ответ на эти слова:

«Но допустим, что это так, тогда я попрошу своих друзей, Братьев, “precisez”, как говорят французы: какой же принцип вы держите у себя, приятели?

Это не может быть Стхула-Шарирам, тело, — это ясно, ибо вы могли бы, поистине, сказать вместе с Гамлетом: “О, если бы ты, моя тучная плоть, могла растаять!”

И это не может быть Линга-Шарирам, так как она не может отделиться от тела, и это не может быть Кама-Рупа, если бы было так, ее потеря не объяснила бы ваши симптомы.

Также, конечно, это не Джив-Атма, у вас имеется избыток жизненности. Также это не пятый принцип или ум, ибо без него вы были бы “quo ad” относительно внешнего мира идиотом. Также это не есть шестой принцип, ибо без этого вы были бы дьяволом, интеллектом без совести; что же касается седьмого, так это всемирный, и не может быть захвачен никаким Братом и никаким Буддою, но существует для каждого соответственно той степени, в которой открыты глаза шестого принципа.

Потому для меня это объяснение не только неудовлетворительно, но само то, что оно предложено, навлекает подозрение на все это дело» [10, письмо 28, Хьюм — Е.П.Б.].

Комментарий М:. по данному вопросу:

«Весьма умно, но предположим, что это не является одним из семи отдельно, но все? Каждый из них — “калека” без возможности проявлять свои полные силы? И предположим, что таков мудрый закон далеко предвидящей власти!»

Пояснения Кут Хуми по вопросу о том, как Хьюм находил в его словах сплошные противоречия:

«Предположим, что в одном из предыдущих писем я бы написал: “Луна не имеет атмосферы” — и затем перевел бы речь на другие предметы; а затем в другом письме сказал бы: “Ибо луна имеет свою собственную атмосферу” и т.д. Несомненно, меня обвинили бы в том, что сегодня я говорю черное, а завтра — белое. Но где в этих двух предложениях мог бы увидеть противоречие каббалист?» [10, письмо 88б, К.Х. — Синнетту].

Возвращаясь к вопросу мнимого противоречия между тем, что Е.П.Б. оставила в Тибете один сателлит, и тем, что она оставила по частичке от каждого, необходимо отметить, что семеричная градация человеческого существа является весьма условной. Всем нам известное подразделение на тела различной плотности — от физического до Буддхического (плюс Атма) — являет собой горизонтальные (если так можно выразиться) разрезы, когда одно тело отделяется от другого по признаку плотности составляющей его материи. В то же время буддийское подразделение предполагает вертикальные разрезы. Так, каждая из пяти скандх (форма, ощущения, восприятия, рефлексии и сознание) в той или иной мере может быть найдена в любом из «тел». Каждое из тел имеет форму, рецепторы, позволяющие воспринимать ощущения, оценивать их и в той или иной мере на них реагировать. Даже если человек спит и то, что принято называть сознанием (облачившись в тонкое тело), блуждает вдали, — его остаточных отблесков в физическом мозге хватает, чтобы реагировать на определенные раздражители. И даже если человек находится «без сознания», сетчатка его глаза продолжает реагировать на поток света, передавая импульсы в мозг, который производит ответное сокращение зрачка. Если вернуться к скандхам, то действительно, изымая из рассмотрения одну из них, мы в той или иной мере усекаем каждое из человеческих тел (градирующихся по признаку плотности материи). Естественно, автор не утверждает, что под «одним из сателлитов» подразумевается именно одна из скандх, однако даже этот примитивный пример (первое, что приходит на ум) показывает, что пояснение существует.

[vii] Подобно инструментам используя людей в борьбе против Света, дуг-па могут не только дарить ощущение силы и открывать те или иные оккультные законы, но и придерживать накапливающуюся негативную карму. Последнее тем более опасно, что, если человек до своего отхода помогал Силам Света, он имеет накопленной также и благую карму, что, в совокупности с защитой Махатм, не исчезнет до полного ее разворачивания.

«Разумеется, М. ничего не будет умышленно вредить или досаждать ему. Наоборот, он намеревается всегда защищать Хьюма, как это делал до сих пор, но не поднимет и мизинца для того, чтобы вывести Хьюма из заблуждения» [10, письмо 81, К.Х. — Синнетту, выделено Ким К.].

На первый взгляд сложно понять всю грядущую трагедию Хьюма, которую скрывают в себе слова К.Х., однако, по мнению автора, страшнее данной судьбы не может быть НИЧЕГО.

Когда Хьюм станет не нужен братству Тени, дуг-па забудут его и «отпустят с поводка» всю придержанную карму. Позже исчерпается благая карма, сложенная сотрудничеством с Братством Света, и М:. также исчезнет (как исчезает пристань, когда рвется канат и бурное течение уносит паром прочь). Легионы элементалов, которых сдерживали сначала дуг-па, а потом М:., раздавят Хьюма, словно километровая глубина может раздавить куриное яйцо. И никогда более, из жизни в жизнь рождаясь и умирая в одном непрекращающемся мучении, не увидит будущий Хьюм ни единой искорки, способной указать на причину, которая породила окруживший его АД («...но не поднимет и мизинца для того, чтобы вывести Хьюма из заблуждения»).

Покинутый, раздавленный, избиваемый и убиваемый, он будет обречен на мучительную и неотвратимую моральную гибель, которая в лучшем случае закончится полным отчаяния разложением его существа в Кама-Локе, в худшем же — он примкнет к дуг-па и научится питать свою плоть, гниющую от разрыва с Высшим ЭГО, энергиями других людей. В таком случае его разложение будет отсрочено до конца Манвантары, но каждое прожитое столетие помножит предстоящие мучения (потому что все более изощренными будут становиться приемы вампиризма).

Конечно, став развитым дуг-па, Хьюм все же будет иметь надежду — в виде возможной встречи с Буддой или Боддхисаттвой (с одним из Учителей или их Чела), который захочет обратить его в Дхармапалу, воссоединив с некогда утраченным «Высшим Я». Однако представить все необходимое для подобного стечения обстоятельств довольно сложно: ведь ни один дуг-па, не имеющий в прошлом кармически завоеванных Контактов с Братством Света (то есть являющихся завоеванием эволюции монады, а не результатом случайности), никогда не получит права на такое Преображение.

[viii] В другом письме Хьюм писал об Олькотте: «Возвращаюсь к Олькотту, и я не думаю, что его связь с предполагаемым обществом принесет какое-либо зло... Во-первых, я ни в коем случае не возразил бы против надзора со стороны старого славного Олькотта, потому что я знаю, что этот надзор будет только номинальным, так как если бы он даже пытался поставить дело по-другому, то Синнетт и я — оба вполне в состоянии заставить его замолчать, как только он начнет без надобности вмешиваться. Но ни тот, ни другой из нас не примет его как нашего истинного руководителя, так как мы оба превосходим его умственно» [10, Хьюм к К.Х. через Синнетта, письмо № 7а].

[ix] «На каждой железнодорожной станции платформы были переполнены больными, которые, лежа, ожидали его появления» [15, письмо № XXVII].

Вопрос об истоках месмерического лечения, которое производил Олькотт в 1882-1883 гг., остается открытым, однако за этот год он излечил «...6000 больных — калек, глухих, немых, слепых и безумных, и достиг в лечении феноменальных успехов».

http://www.ankh.org.ua/p-olcot.htm

Возможно, это была одна из способностей, полученных Олькоттом от Махатм: ведь ни в Нью-Йорке, ни в других местах не проводил он подобного лечения, да еще и в подобных масштабах. О том, что Махатмы могли наделять людей силой именно этого качества, говорят строки письма Е.П.Б. Синнетту [15, № XIV]: «Бедный Дамодар все еще в Пуне, но чувствует себя теперь отлично. Братья помогли ему оправиться от болезни и даже наделили его такой месмерической силой, что он в течение нескольких дней исцелил некоторых безнадежных больных (слепоту у одного мальчика)».

[x] «Сведения, содержащиеся в “новом Завете”, независимы от всех “Ришей”, и вся их система была разработана на Западе задолго до того, как Тибетское Братство вообще упоминалось» (Письмо Анны Кингсфорд с комментариями К.Х. приведено в сборнике [15] под номером CXCII).

Если просмотреть цитаты из Кингсфорд, приведенные в [Marina Cesar Sisson. «Anna Kingsford and Helena Blavatsky»], несложно заметить, что источник, выдававший информацию К., был довольно развит; однако тот факт, что вдохновляемая им К. была крайне подвержена лести, имела слабость к роскошным нарядам, а также принимала спиртные напитки («...обожает шампанское» и «изысканные ликеры...» [15, письмо Е.П.Б. Синнетту № LXXVI), говорит сам за себя.

[xi] Е.П.Б. [15, письмо Синнетту № XXXI] пересказывает и комментирует письмо, которое Кингсфорд адресовала ей: «Ясно, каковы должны были оказаться ее чувства, ее воистину женская злоба, когда она писала это рассудительное жалобное письмо, выступая против “безрассудства” м-ра Синнетта, его “рвения с целью убедить нас в первостепенной важности Махатм”, ее усилия “сохранить равновесие благоразумия в этой голове” и ее “наставления”, никоим образом не принятые “спокойно значительным числом наших Собратьев”. Она “последнее время боялась увидеть наше Английское Отделение вырождающимся в нечто вроде идолопоклонства перед этими милыми и добрыми Адептами (курсив мой), вместо сохранения уважительного к ним отношения и только”. <...> Все это привело к стандарту определения “нас как Общества, основанного на мнимых подвигах некоторых индийских плутов”».

 «Как бы она ни уважала м-ра Синнетта, она считает, что “он совершает ошибку, проводя в этой стране ту же политику, какой придерживается Общество в Индии. Это неизбежно разрушило бы все наши надежды на привлечение внимания Лидеров Мысли (Ланкестер и Донкин?) и Науки, сотрудничество с которыми было бы для нас неоценимым”».

[xii] «Как же можно допустить столь явный фарс со стороны Теософского Общества, которое якобы черпает свое учение у наших Махатм, если, стоит только последним заявить о чем-то, что не вполне согласуется с вдохновляющей идеей и пророческими высказываниями миссис К., — как сразу же их учения начнут относить к “умышленному искажению доктрины” или толковать, исходя из того, что конкретный учитель пока еще не достиг “того уровня посвящения, когда раскрывается подобная истина”. Кто собственно должен проверять высказывания и возражения миссис К.? Кто может убедиться в правильности ее утверждений и предположений? Она изречет — “Это не так, и я это знаю, ибо была посвящена во времена царствования Псаметиха или Сесостра”, а слушателям придется раскрыть рты и замолкнуть. Невероятно!» [15, письмо Е.П.Б. Синнетту № XXXIV].

[xiii] В 1882 году, приглашенная Месси, Кингсфорд ответила отказом, потому что «...имела достаточно негативное мнение о Теософическом Обществе...» По ее мнению, Теософическое Общество «...на словах объявляя абсолютное равноправие в Обществе всех форм религий, тут же утверждало, что главной целью, которая должна подвергнуться разрушению, является Христианство». Однако ситуация резко изменилась немного спустя, когда Кингсфорд и Мейтланд были «...ошарашены тем, что Мэри была распознана загадочными главами Теософического Общества как “величайший естественный мистик тех дней”...». Кингсфорд приняла предложенное ей место Президента Лондонской Ложи Теософического Общества, будучи заверенной, что «...от нее не будет потребовано никакой преданности “Махатмам”, мадам Блаватской или любой другой личности — но лишь Принципам и Целям Теософического Общества» [цитаты переведены автором из Marina Cesar Sisson. «Anna Kingsford and Helena Blavatsky»].

История с избранием Кингсфорд довольно сложна для понимания. Е.П.Б. очень близко принимала к сердцу все, что происходило в те дни в Лондоне; по определенным причинам (автор не возьмется рассуждать об их природе), ни М:., ни К.Х. не спешили пояснить ей истинное положение дел относительно Кингсфорд, однако с ходом времени описали ситуацию примерно так: «Она, как говорит Хозяин, в высшей степени неразумная женщина, сразу раскрывшая все свои слабые места, а значит, самая подходящая, чтобы стать Президентом большинства потенциальных членов из жителей Запада» [15, письмо Е.П.Б. Синнетту № XXXI].

Возможно, причина, по которой Лондонская Ложа нуждалась в Кингсфорд, заключалась в том, что большинство «потенциальных теософов» были еще ниже по уровню духовного развития, нежели она. Имея серьезные помрачения ума, они не сумели бы принять и толики Истины от Е.П.Б., Олькотта или даже Синнетта, однако в Кингсфорд они с любовью признавали «свою» и потому были открыты для наставлений. И даже если они отказывались только от самых незначительных дурных привычек, это уменьшало общий негативный магнетизм Лондона. Так, если каждый из тысячи человек избавится лишь от «одного килограмма» своей неблагой кармы, то в общей сложности их давление на Землю уменьшится на тонну. Возможно, в том и был смысл стремления Е.П.Б. открыть как можно больше филиалов Теософического Общества в разных странах.

[xiv] Если автор верно понял слова Е.П.Б., то Олькотт в сопровождении челы К.Х. (в дальнейшем — Мохини Мохун Чаттерджи) отправился в Англию 17 февраля 1884 г., так как Е.П.Б. говорила об этой дате (17 февраля, без указания года) в письме № XXVIII (без даты); последующее же письмо № XXIX, как уже упоминалось, датировано 17 ноября 1884 года.

[xv] Не известно, почему Синнетт поступил так. Возможно, потому что он знал — прибывший НЕ ЕСТЬ настоящий Мохини Мохун Чаттерджи, но чела, отправленный К.Х. под его видом. Так, Е.П.Б. писала ему: «17 февраля Олкотт, вероятно, по разным делам отплывает в Англию, а Махатма К. Х. отправляет своего челу, под видом Мохини Мохуна Чаттерджи, чтобы растолковать лондонским теософам Тайной Секции — каждый или почти каждый спорный вопрос и поддержать вас и ваши предположения. <...> Не совершайте ошибки, мой дорогой хозяин*, принимая Мохини, который прибудет, за Мохини, которого вы знали. Есть в этом мире более чем одна Майя, о чем ни вы, ни ваши друзья и критикан Мейтланд не осведомлены. Посланник будет окутан как внутренним, так и внешним покровом. Dixit» [10, письмо Е.П.Б. Синнетту № XXVIII].

С другой стороны, может быть, Синнетт отнесся бы так и к истинному Мохини лишь по той причине, что последний был индийцем (в глазах англичанина — человеческим существом весьма неполноценным). Вспомним, что именно по этому вопросу Е.П.Б. неоднократно поправляла Синнетта, говоря ему, что в духовном плане индийцы опережают европейцев на тысячелетия, а не «...находятся на несколько более низком уровне космической эволюции...» [см. 15, письмо Е.П.Б. Синнетту № СХI, начиная со слов: «На стр. 20 (последние строчки) вы утверждаете...»].

Так или иначе, достоверную картину отношения Синнетта к чела Махатмы помогают раскрыть два письма, написанные ему Махатмой Мориа и Махатмой К.Х.

«Он очень страдал от холода в той высокой комнате в вашем доме, где нет камина, и К.Х. должен был окружить его двойным покрытием, чтобы он не умер от смертельной простуды, ему угрожающей» [10, письмо № 124, М. — Синнетту].

«Мохини был оставлен вами в течение многих дней в холодной комнате без камина. Он не произнес ни одного слова жалобы, и мне пришлось охранять его от серьезного заболевания, отдавать ему мое время и внимание — ему, в ком я так нуждался для создания известных результатов, ему, кто пожертвовал всем для меня... Отсюда и тон М., на который вы жалуетесь» [10, письмо № 127, К.Х. — Синнетту].

——————————————

* Как можно заметить, обращение «хозяин» было употребляемо Еленой Петровной довольно часто. В английском варианте она применяла как слово «master», так и слово «boss» — заходила ли речь о ее адресате (в данном случае — Синнетте) или же об одном из Махатм.

[xvi] Данный факт, изложенный Ледбиттером [1, ч. V, гл. 11], подвергается оспариванию М. Гебхард, которая утверждает, что Мохини распростерся в тот день не перед Е.П.Б., а перед М:., который явился на собрание облаченный в темную ткань с цветными полосками [там же].

Однако сама Е.П.Б. говорит: «На Черинг-Кросс наши Мохини и К. чуть ли не насмерть перепугали разношерстную английскую публику, вознамерив­шись пасть передо мною ниц, словно я стала для них каким-то идолом. Меня определенно вывело из себя такое искушение судьбы» [7, с. 629, раздел VII. Европа, июль-октябрь 1884].

Конечно, не известно, вспоминала ли в этом письме Е.П.Б. об апрельском «простирании» или же говорила уже об июльском, потому что письмо помещено в летне-осенний период ее пребывания в Англии. Однако если речь идет об апреле, то замечания М. Гебхард относительно наряда М:. могут натолкнуть на самые что ни на есть глубокие размышления.

[xvii] Данное «изъявление чувств» названо безумием по той простой причине, что люди, устроившие в тот день «пуджу» в зале для собраний Лондонской Ложи Теософического Общества, устроили ее не Е.П.Б. и никак уж не Учителям. Иеровдохновляемая Е.П.Б. вошла в залу несколькими минутами раньше и присела на скамью рядом с другими членами Лондонской Ложи. Наверняка, не один только Ледбиттер осмотрел ее критически, отметив тучность тела и дряблость кожи лица. Что почувствовали они в тот момент? Нам остается только гадать об этом, но это чувство было далеко от «религиозного экстаза». Услышав же, что вошедшая была «сама Е.П.Б.», люди бросились воздавать ей всевозможные почести — чтобы полугодом позже отречься от нее. Как же можно охарактеризовать подобную «пуджу»? Разве что одним лишь безумием. Люди в тот день воздавали почести имени, титулу и общественному (в пределах Лондонской Ложи) положению, то есть той самой «Миссис Гранди», которую всем своим сердцем презирала Е.П.Б.

Никто из этих людей не знал Е.П.Б. Забрасывая ее приглашениями, эти люди не подозревали, что, посети их Е.П.Б. с визитом — их чувства обернулись бы злобой самое большее неделю спустя. Никто из них не искал истины, но лишь одобрения собственным верованиям, возведенным в ранг истины.

«Уверяю вас, большие расстояния прибавляют мне красоты, каковая мигом улетучилась бы, окажись я с вами рядом. И уж не думаете ли вы, что я смогла бы хладнокровно выслушивать дискуссии о том, что Шанкарачарья — теист, что Субба Роу сам не зна­ет, что говорит, или же еще более эффектные ут­верждения насчет раджа-йогов, искажения учений буддизма и адвайты в их экзотерических интерпре­тациях?» [7, с. 624, раздел IV. Европа, февраль-июнь 1884].

[xviii] «Не прошло и двух недель, как этот колеблющийся, вечно сомневающийся ум написал нам, что его все-таки не убедили и что издавать такие звуки можно таким-то и таким-то способом. Е.П.Б. нисколечко не расстроилась, а сказала: “Я знала это, но решила дать ему то, о чем он просит”» [Крэнстон при участии Кери Уильямс. «Е.П. Блаватская <...>», 2-е издание, исправленное и дополненное. Издательство Лигатма, 1999, с. 306-307].

«Известно также, что 5 и 26 июля члены специальной комиссии ОПИ, среди которых был Ф. Майерс, посещали Е.П.Б. и представили затем подробные отчеты о слышанных ими “звуках колокольчиков”» [там же, с. 665, прим. 160].

[xix] «Скептики поднимут на смех это утверждение, да и многим из вас с трудом бу­дет вериться в то, что действительно существуют жуткие полчища этих ментальных, а следовательно, субъективных и незримых, но в то же время живых и могущественных воздействий, которые нас окру­жают. Но они рядом, и я знаю, что многие из вас ощутили их и вынуждены были признать существо­вание этого чужеродного ментального давления» [7, письмо Е.П.Б. Пятому ежегодному съезду Теософов; с. 576-577].

«Воображение является одним из сильнейших элементов человеческой природы, или, говоря словами Дугалда Стюарта, — это “великий источник человеческой активности и основное средство улучшения человека... Стоит разрушить эту способность, и состояние человека станет таким же неизменным, как у животных”. Оно является лучшим проводником для наших слепых чувств, и без него они никогда не могли бы вывести нас за пределы материи и ее иллюзий» [Статья «Разум в Природе», «Люцифер», апрель 1890 г.].

[xx] С. Крэнстон указывает, что в конце августа 1884 г. Е.П.Б. «...была серьезно больна» [1, ч. V, гл. 11]. 9 сентября Майерс, который «...пять с половиной дней провёл у постели больной Е. П. Б., расспрашивая её...», написал письмо об этом Ч.К. Мэсси. Все это дает основание предполагать, что, когда новости о публикации статьи «Крах Кут-Хуми» (в индийской газете «Кристиан Колледж Магазин»)* достигли Германии, Е.П.Б. все еще была очень больна.

——————————————

* В основу статьи легли поддельные письма Е.П.Б. — Куломб. Дата публикации статьи — 11 сентября. Еще несколько дней понадобилось, чтобы германские газеты подхватили «сенсацию».

[xxi] Е.П.Б. говорила о Леви так: «Он был римско-католическим священником — отсюда его подлость и безнравственность. Будучи членом Ордена, он умирал от голода во время поста — откуда его обжорство и пристрастие к спиртному. В своих книгах он пытается подогнать эзотерическую доктрину к римскому католицизму — как раз то, чем теперь занимается “незапятнанная Анна”. <...> В отношении самого себя он мог бы заявить: “Поступайте, как я велю вам, а не как действую сам”. <...> Моя тетушка ездила повидаться с ним в Париж и была неприятно поражена этой встречей, ибо он взял с нее 40 франков за одну минуту беседы и толкование карт Таро. Хозяин говорит — что он был обычным дугпа со знаниями гелугпа».

Вся восточная традиция уделяет огромное внимание выбору Учителя и советует ни в коем случае не принимать решения без всестороннего изучения его качеств: «Советую вам внимательно выбирать Учителей, потому что вы закончите так же, как они» [Пабонгка Ринпоче].

[xxii] См. картину Н.К. Рериха «Ведущая».

http://www.centre.smr.ru/win/pics/pic0075/p0075.htm

Если мужчине в новой эпохе отведена роль деятельного Манаса, то женщине предстоит воссиять светом Буддхи. Естественно, не стоит воспринимать слова М:., приведенные Е.И. Рерих в одном из ее писем, в контексте борьбы за власть или привилегии: «“Женщина, дающая жизнь народу, имеет право распоряжаться его судьбой. Хотим видеть женщину у кормила власти, в совете министров, у всего строительства!” Конечно, тут же сказано — “борьба между началами будет упорная, и женщина сама должна будет завоевать свои права, которые она добровольно отдала”» [9, т. 1, 31.05.35].

Речь идет о праве на куда более жестокую борьбу со своим низшим началом, нежели та, которая будет производиться мужчинами: ведь, чтобы направлять Манас, необходимо стать Буддхи.

[xxiii] Вся вина Тулузского графства (кроме экономического процветания) заключалась в том, что его жители перевели Библию на родной язык и отказались от «попечительства римско-католической церкви».

«10 марта 1208 года Иннокентий призывает Европу к крестовому походу против Тулузского графства и его правителя Раймонда: “Объявляем посему свободными от своих обязательств всех, кто связан с графом Тулузским феодальною присягою... Восстаньте, воины Христовы! Истребляйте нечестие всеми средствами, которые откроет вам Бог... поступайте с ними хуже, чем с сарацинами, потому что они сами хуже их” [Покровский М. Средневековые ереси и инквизиция. М., 1897, вып. 2. С. 670].

Под стенами Бецирса легат Папы римского Арнольд призвал: “Тогда пусть не останется в городе камня на камне! Огнем и мечом будут уничтожены мужчины, женщины и дети!” После непродолжительной осады город попал в руки крестоносцев. Угрозы Арнольда были приведены в исполнение в самой чудовищной форме... рыцари, входя в город, спросили священника, как отличить католиков от еретиков. “Убивайте всех подряд! — был его ответ. — Господь различит Своих” [Миллер. Указ. соч. Т. 1. С. 649—650]. <...> Началась ужасная бойня, мужчины, женщины, дети, духовенство и священство убивались под зловещий звон колоколов, исполняющих мелодию заупокойной песни до тех пор, пока не был закончен труд истребления. Толпы испуганных женщин и детей бежали в помещение церквей в тщетной надежде найти спасение в святом месте. Убийцы настигали их и там, ни одна душа не осталась в живых. Через несколько часов из многочисленного населения города не уцелело ни одной единственной души. Груды тел громоздились на улицах и площадях, загромождая движение. Сведения о числе убитых колебались между двадцатью и ста тысячами [Миллер. Указ. соч. Т. 1. С. 650]. Вскоре был взят город Лафур, в котором также началось всеобщее истребление. Мужчины, женщины и дети буквально были изрублены на куски. Лишь небольшая часть гарнизона и некоторые выдающиеся личности избежали истребления мечом этими осатаневшими убийцами, чтобы быть подвергнутыми более изощренным пыткам. Четыреста жителей города под ликование солдат были сожжены на огромном костре. На фоне этой кровавой сцены стояли монахи и легаты и пели: “Приди, дух святой!” [Там же. С. 660]» [Опарин А.А. «История рабства», гл. 4, раздел «Святая инквизиция»].

http://nauka.bible.com.ua/history/1-04.htm

[xxiv] Из Писем Е.П.Б. Синнетту известно, что этот раджа горел идеей пожертвовать более 10 000 рупий на строительство раки для портретов двух Учителей. Позже, под влиянием Олькотта, рака обрела вид «Храма Человечества». Раджа даже собирался продать одну из своих деревень, на что получил ответ через Е.П.Б.: «Махатма велел мне написать <...> что Он определенно запрещает тратить такую сумму денег. Что это бесполезно и глупо» [15, письмо Е.П.Б. Синнетту № LXV].

[xxv] «Она штудировала и хранила газеты годами. Она начала создавать план предательства в 1880 году, с первого дня, как она с мужем прибыла в Бомбей, оба босые, без гроша и голодные. Она предложила на продажу мои секреты преподобному Бауэну из “Bombey Guardian” в июле 1880 года, а в действительности продала их преп. Паттерсону в мае 1885 года» [15, письмо № XLVI].

[xxvi] Е.П.Б. поясняет это с двух точек зрения. Во-первых, индусам и в голову не могло прийти подготовиться к перекрестному допросу, то есть заранее разучить ответы так, чтобы они безупречно совпадали [15, письмо Е.П.Б. миссис Синнетт № XLIV]. Эта сугубо европейская черта не была присуща им в принципе.

С другой стороны, она пишет, что К.Х. возлагал на этих троих индусов (Дамодар, Субба Роу и Боваджи) «...ответственность за две трети, как он выражается, “май” м-ра Ходжсона. <...> это именно они раздражались и чувствовали себя оскорбленными при его появлении в Адьяре, посчитав его (Ходжсона) перекрестный допрос и разговоры об Учителях — унизительными для себя и богохульными в отношении Учителей; и вместо того, чтобы поговорить с Х. откровенно и прямо ему заявить, что существует много такого, о чем они не могли ему рассказать — они продолжили работу, дабы привести его в еще большую растерянность, позволяя ему измышлять факты, их не опровергая, и уж совсем выбили его из седла. Ходжсон, видите ли, ошибся в расчетах, ведь он не имел никакого понятия о характере настоящего индуса — особенно челы — о его доходящем до дикости преклонении перед тем, что для него свято, о его сдержанности и замкнутости в вопросах религии; и они (наши индусы), от которых даже я никогда не слышала, чтобы они произносили или упоминали хоть об одном из Учителей по имени — впадали в ярость, слыша как Ходжсон превращает их имена в какую-то дешевку» [15, письмо Е.П.Б. миссис Синнетт № L].

[xxvii] Вполне возможно, что ни один из противников Е.П.Б. не преследовал ее из чувства мести или озлобленности, но каждый был «свято» убежден в ее демоническом происхождении. Все они верили, что исполняют волю Божественных Сил (христианских ли, индуистских...), когда нападают на нее. Из этой уверенности черпали они мощь и жестокость своих атак.

В этом контексте снова будет уместно вспомнить примечание «о радостных встречах и горестных расставаниях».

[xxviii] «Очень тревожными выдались часы и дни возле Е.П.Б. в те три недели, когда я ухаживала за ней, а ей становилось всё хуже и хуже, пока наконец она не впала в кому, и врачи сказали, что всё кончено. За это время я убедилась, что уже одно присутствие Е.П.Б., больной или здоровой, вселяло удивительное чувство защищенности. <...> А ведь она, по всем признакам, была на самом краю смерти; но я даже представить себе не могла, чтобы хоть малейшее чувство страха возникло рядом с Е.П.Б.» [ 1, ч. V, гл. 13. Крэнстон цитирует Купер-Оукли].

Из писем Е.П.Б. известно, что Купер-Оукли была сильным сенситивом (временами даже психиком) [15, письмо Е.П.Б. — Синнетту № СХII]. Естественно, обладая подобной чувствительностью, она не могла не пропитаться предсмертными эманациями Е.П.Б. — умиротворением и покоем. Сравнивая сенситива со струнным инструментом, можно воочию убедиться в том, что его струны начинают вибрировать, если к ним поднести гудящий камертон.

[xxix] Отец всего живого — Махат, Вселенский Разум; мать — Пракрити, потенции Природы в семи аспектах материальности. Все чада этого Союза обладают великим наследством — врожденной способностью к гармоничному сосуществованию (с помощью эволюции выявляющему все большее совершенство из существующих форм). И лишь человек, ум которого омрачился самостью, решительно отрекся от своих Родителей... и от положенного ему Наследства.

Е.П.Б. поясняет это Наследство в контексте музыки и того качества человеческой души, которое отсутствовало в европейцах. Арийцы же называли его «...ракти, или способность человеческой души воспринимать и очаровываться совокуплениями различ­ных звуков в природе — альфа и омега нашей музыкаль­ной системы...» [«Из пещер и дебрей Индостана»].

О том, насколько иными могли бы быть наши взаимоотношения с окружающей природой, можно судить по примерам некоторых людей, которые сохранили этот дар... Так, Кевин Ричардсон из Йоханнесбурга* уже более десяти лет «вхож» в львиный прайд, дружит с леопардами и даже весьма непривлекательными для большинства людей гиенами. А француженка, родившаяся и выросшая в Намибии, в свои одиннадцать лет общалась с ягуарами, змеями и, словно с соседскими мальчишками, рыла ямки наперегонки с сурками**.

——————————————

* Статья о Кевине:

http://www.all-news.net/?id=37244

Видео из новостей CNN:

http://www.youtube.com/watch?v=bejpQNDVTM4&feature=related

Короткий видеоролик:

http://www.youtube.com/watch?v=l-sBQ0QLisI&feature=related

** Короткая статья и подборка видео:

http://www.ecology.md/section.php?section=media&id=1564

[xxx] Е.П.Б. писала: «Он раскрыл мне все-все и спросил: “Готовы ли вы?” — я сказала: “Да” и таким образом расписалась в своем страшном конце ради тех немногих, кто имел право на Его благодарность. Поверите ли вы мне, если я скажу, что среди этих немногих два ваших имени (м-р и м-с Синнет) занимали видное место?» [15, письмо № XLV].

«Я знаю, что думают оба Махатмы о вас (м-р Синнет) — я не забуду, как видела вас в ту ночь, когда умирала» [15, письмо № LXXXVII].

[xxxi] Основное подозрение вселял Ходжсон, не упускавший возможности «открывать глаза» высшему англо-индийскому обществу на тот факт, что Е.П.Б. является русской шпионкой и что доказать это — вопрос лишь времени.

«Ходжсон сказал, что не может простить меня за святотатственное девальвирование некоторых высочайших истин человеческой натуры во имя служения политическим интересам России!!!» [15, письмо Синнетту № LIII].

«Но вы (письмо Е.П.Б. Ходжсону, прим. Ким К.) пошли дальше. На днях на обеде у м-ра Гарстина вы отзывались обо мне, как о “Русской шпионке”. Вы защищали это утверждение, несмотря на смех и возражения м-ра Хьюма, а также м-ра и миссис К. О., так серьезно и с такой настойчивостью, что для меня становится чрезвычайно важным публично доказать, являюсь ли я “шпионкой” или нет» [15, копия данного письма, пересланная Синнетту через Олькотта, находится под № XLI].

Как полагали теософы, подстегиваемое распространением подобных настроений, англо-индийское правительство могло решиться на арест Е.П.Б. Потому ее, находящуюся все еще в тяжелом состоянии, спешно погрузили на корабль (не собрав даже наиважнейших вещей, таких как очки) и отправили в Неаполь [см. 1, ч. V, гл. 13; 1, ч. VI, гл. 1].

[xxxii] Праджня, Прагна, Махат, Высшая Мудрость*.

«Ведите себя как истинные теософы — дети Света и Прагны, и примите искренние благословения и добрые пожелания вашей быстро отбывающей в мир иной, несчастной подруги и брата Е. П. Блаватской» [15, письмо, вошедшее в сборник под № XXXIII].

——————————————

* См. «Ключ к Теософии», словарь.

http://www.obretenie.info/txt/blavat/key15.htm

                Оглавление романа         1     2     3     4     5         Предыдущие мозаики         Следующие мозаики